— А я тебе шанс даю начать новую жизнь, милочка!
— Ты меня не поняла, Танечка.
Виктория по-хозяйски одернула тяжелые портьеры в зале, пуская внутрь яркий свет. Татьяна от неожиданности выронила кухонное полотенце. Она даже не слышала, как скрипнула калитка. Золовка просто вошла, словно к себе домой, не снимая туфель на пороге.
— Завтра приедут люди смотреть участок, — громко продолжила Виктория, чтобы было слышно через коридор.
— Какие еще люди? — с прохладцей поинтересовалась Татьяна, выходя из кухни и на ходу вытирая мокрые пальцы об фартук.
— Обычные. С деньгами.
Виктория поправила яркий шелковый платок на шее и придирчиво окинула взглядом свежие обои.
— Закон есть закон, дорогая моя. Полгода прошло, я вступила в наследство. Это теперь мои метры. Так что давай, собирай вещички. Пора и честь знать.
Мужа Татьяны, Павла, не стало два года назад. Это было черное время, но она выстояла. Осталась жить в этом доме вместе со свекровью. Женщины вполне сносно ладили, вместе копались в огороде, вместе тянули коммуналку. Свекровь тогда сильно сдала, и Татьяна ухаживала за ней до последнего дня: мыла, кормила с ложечки, бегала в поликлинику за рецептами. А полгода назад ушла и мать Павла.
Дом изначально принадлежал родителям мужа. Только от старой покосившейся хрущевки на земле давно ничего не осталось. Татьяна с Павлом вложили сюда все, что зарабатывали годами: перекрыли крышу современным шифером, провели газ, повесили дорогущий импортный котел, залили новые полы. Из старого тут остался только массивный сервант в углу.
Виктория же все это время жила в городе. В семейном гнезде носа не казала, ремонтом не интересовалась, а здоровьем матери — тем более. Появлялась раз в год, на майские праздники, чтобы поесть шашлыков за чужой счет и покритиковать рассаду. Зато теперь, когда подошли сроки, явилась делить готовую недвижимость.
— Вика, остынь, — Татьяна оперлась плечом о дверной косяк.
Она смотрела на золовку и не верила своим ушам.
— Мы с Павлом этот дом с нуля подняли. Тут от старого фундамента только название осталось. Твоя мать тут жила в тепле и уюте, ни копейки не вложив.
— И что с того? — Виктория картинно всплеснула руками, сверкнув лаковым маникюром.
— А то, что мы сюда всю душу вложили. И все деньги.
— Душу к делу не пришьешь! — издевательски усмехнулась Виктория. — По бумагам дом мамин. А наследница первой очереди тут я. Наследство — оно только для своих!
— Для своих, значит, — тихо повторила Татьяна.
— Именно! Ты, уж извини за прямоту, мне никто. Брат умер, царствие ему небесное. Но мы-то с тобой чужие люди. Спасибо, конечно, что ремонт сделали, продам теперь подороже.
Не из тех людей была Виктория, чтобы упускать выгоду. Как удачно для нее все совпало: брат ушел, мать ушла, а готовый дом с новеньким отоплением и ровными стенами достается ей. Никаких сантиментов, чистый расчет.
— Я никуда отсюда не уйду, — Татьяна спрятала руки в карманы домашней кофты. — Это мой дом.
— Был твоим, пока Павел жил! — ехидно протянула золовка, проходя на кухню.
Она принялась открывать новые шкафчики кухонного гарнитура, словно проводя инвентаризацию.
— А теперь все. Лавочка прикрылась.
— Не трогай дверцы, — осадила ее Татьяна.
— В своем доме что хочу, то и трогаю! — с вызовом бросила Виктория.
Она по-хозяйски провела пальцем по чистой столешнице.
— Завтра в обед приедет риелтор с клиентами. Постарайся, чтобы твоих коробок в прихожей не было. Не хочу портить впечатление от сделки.
Татьяна смотрела на родственницу. Та стояла посреди кухни, сверкая накрашенными губами, и искренне верила в свою непогрешимую правоту. Ей даже в голову не приходило, что она делает что-то подлое. В ее картине мира все было логично: есть имущество, есть законный наследник. А то, кто горбатился на стройке и выносил судна из-под больной матери — детали, не стоящие внимания.
— Значит, продавать собралась? — ровно спросила Татьяна, хотя внутри все клокотало от возмущения.
— А то! Знаешь, какие тут цены сейчас на нормальное жилье со всеми коммуникациями? — Виктория довольно прищурилась.
Она достала из сумочки зеркальце и принялась поправлять помаду.
— Поделюсь, так и быть. На первый взнос за какую-нибудь студию на окраине тебе хватит. Я же не зверь, понимаю, что ты тут полы мыла.
— Щедро, — Татьяна нервно сглотнула.
— Бери, пока предлагаю! — с напором продолжила золовка. — Другая бы вообще на улицу вышвырнула с голой спиной. А я тебе шанс даю начать новую жизнь, милочка!
— А совесть тебя по ночам не грызет, Вика?
Татьяна шагнула ближе, вынуждая родственницу отступить к окну.
— Когда мать болела, ты хоть раз приехала? Хоть одну таблетку ей купила? Памперсы ей кто менял, риелтор твой?
— Не начинай эту песню! — отмахнулась Виктория, пряча зеркальце обратно в сумку.
Ее красивое лицо скривилось в недовольной гримасе.
— У меня своя жизнь, работа, дела. Ты при ней жила, ты и ухаживала. Это была твоя плата за проживание.
— Плата за проживание?
Слова застряли у Татьяны в горле от этой неприкрытой наглости.
— Ну а как это еще назвать? Вы жили на маминых метрах. Бесплатно.
— Вика, очнись! Мы этот дом заново отстроили! Павел сам крышу крыл, ночами не спал, чтобы успеть до дождей. Мы кредиты брали на этот котел! Я две работы тянула, чтобы за проводку расплатиться!
— Ой, все, Таня, избавь меня от этой драмы, — золовка брезгливо поморщилась.
Она поправила воротник своего дорогого плаща.
— Кто вас просил кредиты брать? Жили бы с печкой, как раньше. Инициатива наказуема.
Татьяне стало до тошноты противно. Она до последнего надеялась, что в золовке проснется хоть капля человеческого. Что она вспомнит брата, вспомнит, как приезжала сюда на все готовое. Но перед ней стояла глухая стена из жадности и эгоизма.
— Ты хоть понимаешь, что Павел бы тебе этого не простил? — с горечью спросила Татьяна.
— Павла нет! — рявкнула Виктория, теряя свой показной лоск.
Она уперла руки в боки.
— А я есть! И мне нужны деньги. У меня сын растет, ему старт в жизни нужен. А не твои сопли про ремонт и долг памяти!
Татьяна долго смотрела на золовку. Вся эта нелепая сцена с открыванием шкафчиков и высокомерным тоном вдруг показалась ей невероятно жалкой. Больше не было смысла взывать к совести. Совесть у Виктории отсутствовала как орган.
— Подожди минуту, — обронила Татьяна.
Она прошла в зал, подошла к тому самому старому серванту матери. Из нижнего ящика достала толстую картонную коробку из-под обуви, битком набитую бумагами. Вернулась на кухню и с глухим стуком бросила коробку прямо на обеденный стол.
Попутно Татьяна прихватила с подоконника увесистый разводной ключ — Павел оставил его там, когда подтягивал вентиль на батарее, да так и забыл убрать в сарай.
— Держи, — она кивнула на коробку.
— Это еще что за макулатура? — Виктория подозрительно покосилась на стол.
— Изучай. Пока твои покупатели не приехали.
Золовка брезгливо подцепила верхний листок. Это был кассовый чек из строительного магазина. Под ним лежал товарный чек на итальянский газовый котел. Дальше — договор с бригадой кровельщиков на имя Татьяны. Счета за пластиковые окна. Накладные на радиаторы отопления.
— И что это? — Виктория пренебрежительно сдвинула чеки в сторону. — Думаешь, я тебе эти копейки возвращать буду? Закатай губу.
— Ты не поняла, — Татьяна перехватила разводной ключ поудобнее.
Она подошла к стене, где висел белый глянцевый короб нового отопительного котла.
— Дом мамин, тут ты абсолютно права. По бумагам стены принадлежат ей, а теперь тебе. Можешь забирать свои законные кирпичи, фундамент и старые гнилые доски.
Татьяна примерила ключ к блестящей гайке на трубе под котлом.
— А вот котел, трубы, окна, крыша и полы — это все куплено нами. И чеки оформлены на меня.
— Что ты несешь?! — взвизгнула Виктория, делая шаг назад.
— То и несу. Без отопления, без окон и без крыши твой сарай стоит ровно цену участка. Завтра приедут покупатели? Отлично. Я как раз сегодня успею скрутить котел, снять радиаторы и выбить стеклопакеты. А завтра найму ребят из поселка, они мне шифер с крыши снимут. За пару тысяч с радостью разберут.
— Ты не посмеешь! — золовка побагровела. — Это вандализм! Я полицию вызову!
— Вызывай, — Татьяна с силой рванула гаечный ключ.
Раздался противный металлический скрежет. Гайка поддалась.
— Я забираю свое имущество. Могу прямо при участковом каждый чек сверить с серийным номером на котле. Хочешь, я тебе еще счет выставлю за демонтаж?
Виктория с ужасом смотрела, как Татьяна на полном серьезе примеряется ко второй трубе.
— Ты… ты ненормальная! — выдавила золовка, глядя на тяжелый инструмент в руках невестки.
Она переводила бешеный взгляд с горы чеков на спокойную, решительную Татьяну и обратно. Вся ее броня из наглости и уверенности рассыпалась о простую бытовую реальность. Дом без коммуникаций и ремонта в этом районе не стоил практически ничего. План быстрой наживы рухнул.
— И что ты предлагаешь? — процедила Виктория сквозь зубы. — Чтобы я тебе свою долю подарила? Размечталась!
— Я ничего не предлагаю, Вика. Я здесь живу. А ты делай со своими голыми стенами, что хочешь. Можешь разобрать их на кирпичи и вывезти. Я даже ворота открою для грузовика.
— Стерва! — выплюнула золовка.
— Хватит цирк устраивать, — припечатала Татьяна, бросая ключ на стол поверх чеков. — Риелтору своему отбой давай. И обувь в следующий раз у порога снимай, когда ко мне заходишь.
Виктория схватила свою лаковую сумочку и пулей вылетела в коридор. Дверь за ней хлопнула с такой силой, что в старом серванте звякнула хрустальная посуда. Татьяна подошла к столу, аккуратно собрала чеки обратно в коробку. Руки у нее немного дрожали от напряжения, но на душе было на удивление легко.
Через неделю Виктория все-таки прислала какого-то оценщика, надеясь взять Татьяну на испуг. Оценщик походил вокруг забора, посмотрел на суровый вид Татьяны, перебиравшей рассаду на крыльце, почесал затылок и уехал. Больше ни он, ни риелторы не появлялись.
Прошел почти месяц. Золовка перестала звонить и строчить гневные сообщения с угрозами. Видимо, прикинула в уме стоимость демонтажа и восстановления, и поняла, что останется в глубоком минусе. Вывозить старые кирпичи она так и не приехала — слишком дорогое удовольствие нанимать бригаду ради строительного мусора.
Татьяна сидела на веранде с кружкой кофе. Солнце пригревало новую крышу, в саду деловито копошились воробьи. Она знала, что впереди еще могут быть мелкие пакости от родственницы. Виктория не из тех, кто легко прощает поражение. Но главное было сделано — свой дом она отстояла, причем своими же руками.
