Ладонь на последней странице
Руслан положил на верстак три листа и накрыл ладонью последний. Так придерживают дверь, чтобы её не открыли.
— Полюшка. Подпиши.
Полина вытерла руки о фартук. Гипсовая пыль сидела в трещинках на пальцах с четырнадцати лет и не отмывалась ничем.
— Дай прочитать.
— Да что там читать. Формальность.
Она подписала не глядя, синей ручкой из банки с кистями. Из-за этих трёх листов через два месяца у неё едва не забрали цех, бригаду и допуск к памятникам. Всё, что она собирала девять лет.
— Умница. — Руслан сложил бумаги и застегнул портфель. — Я поехал. Планёрка до ночи, не жди.
— В десять вечера планёрка?
— Объект горит. Соборная, одиннадцать.
Дом купца Крутикова она знала наизусть. Три года назад её бригада отлила там пробный кусок карниза, двенадцать метров, за свои деньги. Чтобы попасть в реестр допущенных к памятникам.
— А подрядчик кто?
— «Верста». — Он был уже в дверях. — Полин, не начинай.
Дверь хлопнула. Стало слышно, как капает из крана над корытом для гипса. Отец сидел в модельном закутке у окна: перед ним на вертушке стояла глиняная модель розана, и он вёл стеком по краю лепестка. На волос. Потом ещё на волос.
— Уехал? — спросил Егор Тихонович.
— Уехал.
— А чего бумагу не прочла?
Полина не ответила и пошла закрывать ворота.
Гипс помнит руку
Цех был двести десять метров, бывшая котельная на Заводской. Зимой в нём держали плюс двенадцать, и это считалось хорошо. По левой стене стояли формы, по правой сохли отливки: акант, розетки, сухарики, четыре метра фриза для собеса.
Бригада была шесть человек. Витя Гурин на лесах, Люба на форме, двое ребят на замесе, сама Полина и отец. Отцу было шестьдесят девять. На мелкую работу глаз уже не тянул, а модель он лепил лучше всех в области.
— Пап, ты ужинал?
— Некогда. У меня тут третий лепесток кривой.
— Он ровный.
— Он кривой, — сказал Егор Тихонович. — Я вижу.
Полина взяла с полки над его столом гипсовый розан. Белый, размером с чайное блюдце, восемь лепестков и один лист. Этот розан отец отдал ей на вокзале двадцать пять лет назад. Не сказал ничего, просто сунул в руки, когда объявили посадку.
Она перевернула его. На изнанке было процарапано остриём стека: «Е. Т. 94». Рядом — вдавленный след большого пальца, с косой бороздой поперёк подушечки. Палец отец рассадил стамеской в семьдесят восьмом. Шрам остался на всю жизнь и лез в каждую модель.
— Клеймо своё зачем на изнанку ставишь? — спросила она когда-то, в детстве. — Никто же не увидит.
— Лицо все видят, — ответил он тогда. — Ты изнанку смотри.
Отливки её цеха тоже узнавались с изнанки. В форму они клали мешковину, для прочности, и по обратной стороне шёл косой рубчатый след. Заводская отливка была гладкая с обеих сторон. Гладкая, и через две зимы она лежала на полу кусками.
— Полин, — сказал отец. — Что за бумага-то была?
— Лицензию просил. На неделю.
— Так лицензия у тебя одна.
— Пап.
— Что «пап». — Он положил стек. — Я тебе её девять лет помогал выхаживать. Одна такая на область.
Она вымыла корыто и выключила свет над формами. Отец остался сидеть у окна, спиной к двери. Домой Полина пришла в половине первого. Руслана не было.
Лара из его телефона
Он вернулся во втором часу, тихо, и сразу пошёл в душ. Рубашка его лежала на стуле, и на манжете была белая полоса — известковая пыль, набитая в ткань. Полина потёрла её пальцем и понюхала. Старая штукатурка на извести пахнет мокрым мелом и немножко погребом. На планёрках так не пачкаются.
— Ты чего не спишь? — Руслан вышел с полотенцем на плечах.
— Ты где был?
— Я же сказал. Планёрка.
— У тебя манжет в извести.
Он посмотрел на рубашку. И засмеялся.
— Полин, ты себя слышишь? Я на объекте был. Я, вообще-то, руководитель проекта.
Телефон у него на тумбочке зажёгся и погас. На экране высветилось: «Лара».
В четверг с их общего счёта ушло триста сорок тысяч. Полина увидела это в приложении, стоя в очереди за краской, и позвонила ему прямо из очереди.
— Руслан, где деньги?
— Какие деньги?
— Триста сорок.
— А, это. — Пауза была короткая, но была. — Вложился. Дело верное, к осени вернём вдвое.
— Мне в сентябре гипс закупать.
— Полюшка. Ну доверься ты мне один раз в жизни.
Он положил трубку первым. Вечером в цех приехала машина: Руслан вошёл, придерживая дверь, и следом зашла женщина в сером пальто, лет пятидесяти, с папкой под мышкой.
— Лариса Вадимовна, — сказал он. — Директор наша. Смотрите, вот тут мы и живём.
Женщина обвела глазами формы, корыто, сохнущий фриз.
— А кто у вас лепщик?
— Мужики мои по объектам разбросаны, — Руслан махнул рукой. — Тут в основном штукатурят. Вот, Полина, помогает.
Полина стояла в двух шагах, в фартуке, с мокрыми по локоть руками. Лариса Вадимовна посмотрела на неё, потом на розан на полке.
— Здравствуйте, — сказала Полина.
— Здравствуйте.
Руслан уже уводил гостью к воротам, рассказывая про сроки.
Он не считал, что соврал. Он считал, что упростил. Женщине из головного офиса незачем знать про чужие фамилии и чужие бригады, ей нужен объект в срок и человек, с которым она говорит. Человек — он. Полина отлично лепит, спору нет, но кто её приведёт к таким людям? Он и приведёт. Потом, когда всё встанет на рельсы.
В воскресенье заехала Эльвира, сестра Руслана, с пакетом яблок и без предупреждения.
— Полин, а вы в отпуск-то поедете?
— Не в этом году.
— Ну ты за ним следи, — Эльвира понизила голос. — Он у нас видный. И в новой рубашке всё время.
Полина составила чашки в мойку и включила воду погромче.
Ночью Руслан опять уехал. Она лежала и считала в темноте: известь на манжете, триста сорок тысяч, «Лара», душ до разговора, новая рубашка. Складывалось ровно. Складывалось так, как складывается у всех, и от этой ровности было противнее всего.
Что он делал по ночам
Она поехала за ним в среду, на своей «четвёрке», в половине одиннадцатого. Он не оглянулся ни разу, свернул на Соборную и встал у дома купца Крутикова. Дом стоял в лесах, затянутый зелёной сеткой, и в окнах второго этажа горел свет.
Полина досчитала до ста и вошла следом.
В парадном зале работали. Четверо мужиков в резиновых сапогах месили гипс прямо в ведре, электродрелью с миксером. Один тянул карниз шаблоном, наспех, по сырому. Другой сажал на потолок листья аканта на монтажный клей.
Пахло не гипсом. Пахло алебастром и цементом.
— Здрасьте, — сказал ей мужик с миксером. — Вы от кого?
— От исполнителя.
— А, ну проходьте.
Она подошла к куче отливок у стены, взяла верхний лист аканта и перевернула. Изнанка была гладкая. Ни мешковины, ни армирования, внутри пузыри. Она сжала край пальцами, и край раскрошился, как печенье.
Такой потолок стоит одну зиму. На вторую он начинает трескаться, на третью его сбивают и льют заново.
— Мужики, вы на чём мешаете?
— Дык на этом. — Он показал мешок. — Строительный. Прораб привозит.
— А сколько вам за метр?
— Триста. Наличкой.
Руслан вышел из соседней комнаты с телефоном у уха и увидел её. Лицо у него сделалось быстрым.
— Полин! Ты чего тут?
— Смотрю.
— Так это, — он засмеялся, — сюрприз хотел. Заходи, покажу.
— Кто исполнитель по объекту?
— В смысле?
— По документам, — сказала Полина. — Кто исполнитель.
— Ну «Верста». Ты чего.
Утром она была в конторе на Гагарина, к девяти. Лариса Вадимовна вышла к ней сама и провела в кабинет.
— Мне нужна копия договора по Соборной, одиннадцать. На имя исполнителя.
— А вы кто исполнителю?
— Я и есть исполнитель. Ткачук Полина Егоровна.
Лариса Вадимовна открыла папку, молча полистала и молча развернула к ней последнюю страницу. Внизу стояла её подпись. Синей ручкой из банки с кистями.
Исполнитель — индивидуальный предприниматель Ткачук П. Е. Восемьсот метров лепного декора. Срок сдачи — первое сентября. Неустойка за срыв — миллион двести. Обеспечение по контракту — триста сорок тысяч, внесено.
— Вы понимаете, что это значит? — спросила Лариса Вадимовна.
— Понимаю.
— Не уверена. За брак на памятнике комитет снимает допуск. На пять лет.
Полина смотрела на страницу и думала про отца. Про его табурет у окна и вертушку с недоделанной моделью. Без допуска цех превращается в сарай, где отливают садовых гномов, а отцу в таком сарае делать нечего.
— Кто вам меня рекомендовал?
— Руслан Маратович. — Лариса Вадимовна помолчала. — Показывал карниз в этом же доме, двенадцать метров. Говорил — его бригада.
Изнанка розана
Приёмку первой очереди назначили на двадцать девятое июля, на одиннадцать утра. Приехали трое: Инна Борисовна Щеглова из комитета по охране памятников, архитектор проекта и парень с фотоаппаратом. В зале поставили стол, накрыли его белой бумагой и разложили образцы.
Руслан ходил между лесами в новой каске и говорил громко.
— Первая очередь — сто двадцать метров карниза, — рассказывал он. — Технология полностью историческая. Мы, конечно, повозились.
Полину пригласили письмом, как исполнителя, и Руслан узнал об этом только в дверях. Он подошёл к ней вплотную и сказал в ухо, улыбаясь для комиссии:
— Полюшка. Постой тихо, ладно? Я вечером всё объясню.
Он и правда собирался объяснить. У него в голове это выглядело складно: подпись формальная, деньги вернутся, объект сдадим, а после сдачи он переоформит всё на её мастерскую и сам приведёт ей заказчиков. Он ей ещё и услугу оказывал, если по-честному. Просто рано было говорить: она бы испугалась и всё сорвала.
— Образцы у нас вот, — Руслан подвёл комиссию к столу. — Это наше литьё.
На белой бумаге лежали три куска карниза и белый гипсовый розан. Восемь лепестков и один лист. Полина узнала его от окна. Он взял его в цехе, с полки над отцовским столом.
— Красивая вещь, — сказала Инна Борисовна. — Ваша работа?
— Наша, — сказал Руслан. — Мастера у нас золотые.
Полина подошла к столу, взяла розан двумя руками и перевернула изнанкой вверх.
— Отлито в девяносто четвёртом. Мне тогда было девятнадцать.
В зале стало тихо. Парень с фотоаппаратом опустил его на ремень.
— Вот буквы, Е и Т, процарапаны стеком. Егор Тихонович Ткачук, мой отец, лепщик-модельщик. А вот отпечаток большого пальца, с бороздой. Он его в семьдесят восьмом стамеской рассадил.
Она положила розан обратно на бумагу, изнанкой кверху, и взяла кусок карниза.
— А теперь второй образец. Изнанка гладкая, мешковины нет. Значит, лили на объекте, в ведро, миксером.
Она нажала ногтем на ребро, и от ребра отскочила крошка.
— Это алебастр с песком. Строительный, из мешка. Такой карниз доживёт до третьей весны.
Инна Борисовна взяла кусок сама. Потрогала излом. Понюхала.
— А по договору кто исполнитель? — спросила Полина, не оборачиваясь.
Лариса Вадимовна открыла папку и положила последнюю страницу на стол, рядом с розаном.
— Ткачук Полина Егоровна, — прочитала Полина. — Это я. Восемьсот метров, первое сентября, неустойка миллион двести.
Она подняла глаза на мужа.
— Я эту подпись поставила. Не глядя. Ты держал страницу ладонью.
Руслан улыбался ещё секунды три. Потом улыбка осталась, а лицо из-под неё ушло.
— Мы дома разберёмся, — сказал он тихо.
— Дома объект не стоит.
Она повернулась к комиссии и сказала ровно, как говорят на планёрке:
— Работы веду я. С понедельника здесь моя бригада. Всё, что отлито на алебастре с песком, мы сбиваем и льём заново, с мешковиной, по моделям отца.
— Сроки, — сказала Инна Борисовна.
— Первую очередь сдам к пятнадцатому октября. Раньше не смогу и врать не буду.
Архитектор что-то писал. Лариса Вадимовна смотрела на Руслана.
— Руслан Маратович. Вы мне карниз показывали. В апреле. Двенадцать метров.
— Показывал.
— Чья работа?
Он молчал, и это молчание слышали все шестеро.
— Моей бригады, — сказала Полина. — Три года назад. За свои деньги.
Ворота она заперла сама
Мужиков с миксером она рассчитала в понедельник, сама, у бытовки.
— Ребят, вы не виноваты, — сказала она. — Работу вам ставили криво. Кто хочет остаться — остаётся на моих условиях: замес мой, мешковина моя, платят по ведомости.
Двое ушли. Двое остались, и один из них, Костя, к сентябрю тянул шаблон лучше Вити Гурина.
Сбивали три недели. Сто двадцать метров карниза, руками, в респираторах, при плюс тридцати двух. Отец приезжал по вторникам и четвергам: наверх его не пускали, он сидел внизу с вертушкой и лепил модели прямо в зале, под лесами. Инна Борисовна один раз тихо простояла у него за спиной сорок минут.
Обеспечение Полина вернула через суд, в ноябре: триста сорок тысяч были внесены от её же имени и ей же вернулись. С Ларисой Вадимовной они переподписали договор напрямую, без «Версты» посередине.
Руслана сократили в августе. Не за подлог, а тихо, по соглашению сторон, чтобы не поднимать бумаги. Он пришёл домой с сумкой в тот же вечер.
— Я всё верну, — сказал он. — Полин, я же для нас.
— Ты для себя.
— Да я тебя всю жизнь тащил!
— Ты меня всю жизнь придерживал ладонью, — сказала она. — Как ту страницу.
Он снял комнату у сестры на Восточной. Развод им дали в декабре, без имущества: делить было нечего, всё было записано на её ИП, и он это знал лучше всех. Первую очередь приняли четырнадцатого октября, на день раньше, чем она обещала комиссии.
Полгода спустя
Вторую очередь Крутиковского дома, парадную анфиладу, закрыли в апреле. Бригада теперь девять человек плюс двое студентов из строительного. Цех остался на Заводской, но зимой в нём держат плюс двадцать: поставили второй котёл.
На воротах написано одно слово: «Розан». Под буквами — отлитый цветок, форму сняли с той самой, вокзальной.
Отец работает три дня в неделю: вторник, четверг, суббота. Сидит у окна, в тепле, лепит модели. Ему семьдесят. Клеймо на изнанке ставит по-прежнему, буквы стеком и палец с бороздой, а теперь под ними ещё две буквы, П и Т.
Руслан приехал в марте. Стоял у ворот в куртке не по погоде и просился подсобником на замес, за ставку.
— Мне бы к людям, — сказал он. — Я умею, ты знаешь.
Полина вынесла ему чай в пластиковом стакане. Постояли пять минут у ворот, на ветру.
— Я подумаю, — сказала она.
Думает до сих пор. Вокзальный розан стоит у отца на подоконнике, изнанкой к свету: он говорит, что так виднее буквы.
Взяли бы вы такого мужа обратно в бригаду — или пусть ищет другую?
Следующая история: «Собирай вещи, тётка, дом продан», — заявил племянник с порога. Но в сенях этого дома по ночам сама собой шьёт бабушкина швейная машина.
