Плёнка с нового зеркала снималась плохо. Марина подцепила ногтем угол, потянула — и полоса пошла криво, оставив на стекле мутный клеевой след. Она отступила на шаг и увидела своё отражение, разрезанное этой полосой пополам: одна половина лица нормальная, вторая — как в запотевшем окне.
В прихожей пахло силиконовым герметиком и чуть-чуть — подгоревшим молоком. Кастрюльку она забыла на плите, пока прикручивала крепления, и теперь на дне остался коричневый ободок, который отскребать будет полчаса.
Зеркало Марина выбирала три недели. Замеряла простенок между дверью и вешалкой, спорила с продавцом про глубину рамы, отложила восемь тысяч из декабрьской премии. Квартира была её, и каждая мелочь в ней появлялась вот так: медленно, по одной, из отложенного.
Двушка на Уральской досталась ей от бабушки Нины Фёдоровны. По завещанию, оформленному за два года до смерти, у нотариуса на Восточной, с очередью, справками и запахом валокордина в приёмной. Бабушка тогда сказала: «Марин, ты одна у меня по-человечески квартиру содержать будешь. Остальные пропьют или продадут».
Восемь лет Марина её содержала. Меняла трубы, выводила плесень в углу за шкафом, копила на пластиковые окна, а когда денег не хватило — поставила два, а третье через год. Балкон застеклила прошлой осенью, в кредит на девять месяцев, который закрыла в мае.
В замке провернулся ключ.
— Мариш, я хлеб взял и кефир, — Антон вошёл, поставил пакет на тумбу и присвистнул. — О, повесила уже. Криво не будет?
— Ровно. По уровню.
— По уровню, — он подошёл, посмотрел на своё отражение, поправил воротник. — Слушай, я завтра нас записал на десять утра. Успеешь отпроситься?
— Куда записал?
— В МФЦ. На Челюскинцев который. Там очередь дурная, поэтому по записи.
Марина скатала снятую плёнку в липкий комок и держала его в кулаке.
— Антон. Зачем нам в МФЦ?
— Ну как зачем, — он уже уходил на кухню, говорил через плечо, буднично, как про хлеб. — Документы подать. Я всё подготовил, тебе только подписать при них, они там сами проверят.
— Какие документы?
— Мариш, я в куртке, дай разденусь.
Она пошла за ним. Он выкладывал кефир в холодильник, спиной к ней, широкой и спокойной спиной человека, который ничего плохого не делает.
— Антон. Какие документы?
— Договор дарения. Половина доли. Ну, одна вторая, — он закрыл дверцу. — Мам обещал, что до свадьбы решим.
— Кому дарения?
— Маме.
В коробке от зеркала ещё лежала инструкция и пакетик с лишними дюбелями. Марина зачем-то запомнила это: пакетик, четыре дюбеля, серые.
— Ты сейчас сказал, что я должна подарить половину своей квартиры твоей матери.
— Ой, ну не «должна». Мы обсуждали.
— Мы не обсуждали.
— Обсуждали. В феврале, у мамы, когда сидели.
— В феврале твоя мать сказала, что в семье не должно быть «моего» и «твоего». Я промолчала. Это не обсуждение.
Антон вздохнул и сел на табурет. Табурет был бабушкин, с протёртой клеёнкой на сиденье, Марина всё собиралась перетянуть.
— Мариш, ты только не заводись. Смысл простой. У мамы на неё ипотеки нет, долгов нет, ничего нет. Оформим половину на неё — и всё стоит спокойно, никто не тронет. А после свадьбы, если захочешь, обратно перепишем.
— Кто «не тронет»? Кто её вообще собирается трогать?
— Ну мало ли.
— Антон.
— Что «Антон»? Я нормальные вещи говорю.
Марина положила скатанную плёнку на стол. Липкий комок медленно начал разворачиваться, как что-то живое.
— У нас свадьба только осенью, а ты уже решил отжать мою квартиру? Ты нормальный, Антон?
Он поднял на неё глаза — и в них не было ни стыда, ни растерянности. Было раздражение. Как будто она сказала грубость за столом при гостях.
— Вот зачем ты так сразу? «Отжать». Красивое слово нашла.
— А как это называется?
— Это называется — обезопасить. Ты хоть понимаешь, что ты одна, без юриста, с квартирой в центре? Тебя разведут в два счёта. Мама хотя бы человек проверенный.
— Мама — проверенный, а я, значит, дура.
— Я этого не говорил.
— Ты это сказал тремя предложениями.
Антон встал, налил себе кефира в кружку — в её кружку, с отколотой ручкой, которую она держала для чая. Выпил половину.
— Марин, давай без истерик. Просто съездим, посмотрим, они там объяснят.
— Кто «они»?
— В МФЦ.
— В МФЦ не объясняют. В МФЦ принимают документы, — она сама удивилась, как ровно это прозвучало. — Ты уже составил договор?
Пауза была короткая. Секунда, может, полторы. Но Марина её услышала.
— Ну составил. Знакомый помог.
— Покажи.
— Он на флешке.
— Покажи флешку.
— Марина, ты сейчас как следователь.
— Покажи флешку, Антон.
Он поставил кружку, вытер губы тыльной стороной ладони.
— В сумке. Утром покажу, я устал как собака.
Ночью она не спала. Лежала на своей стороне — той, что ближе к окну, потому что бабушкина кровать стояла тут же, где и двадцать лет назад, — и слушала, как он дышит.
В половине третьего Марина встала.
Сумка стояла в прихожей, под новым зеркалом. Она достала оттуда серую папку на резинке, отнесла на кухню, включила подсветку над плитой и села.
Внутри лежал не один документ.
Договор дарения одной второй доли в праве общей долевой собственности. Даритель — Соколова Марина Игоревна. Одаряемый — Гриценко Тамара Петровна. Дата — не проставлена. Подписи — не проставлены. Всё остальное заполнено: кадастровый номер, площадь, адрес, номер и дата записи в реестре.
Копия её паспорта. Обе страницы, разворот и прописка.
Выписка из ЕГРН об основных характеристиках и зарегистрированных правах. Заказанная три недели назад. Она такую не заказывала.
И бланк доверенности. Тоже без подписи. С правом «представлять интересы во всех органах и организациях, в том числе с правом подписания и подачи заявлений о государственной регистрации перехода права, с правом отчуждения принадлежащего мне недвижимого имущества на условиях по своему усмотрению».
Марина прочитала эту строчку четыре раза.
За окном дворник скрёб лопатой по асфальту, хотя снега уже почти не осталось — только серые полосы вдоль бордюра. Скрёб зачем-то, упорно.
Она сфотографировала все листы. Потом ещё раз, крупно, чтобы читались реквизиты. Потом сложила папку обратно в сумку, ровно так, как лежала, резинкой к молнии.
И вернулась в постель.
Утром Антон проснулся в семь двадцать, потянулся, посмотрел на неё.
— Мариш, ну ты чего насупилась. Едем?
— Я взяла отгул.
— Вот и умница.
— Не в МФЦ.
Он сел.
— А куда?
— По делам.
— Марина.
— Антон, — она застёгивала блузку и не оборачивалась. — Ты заказал выписку на мою квартиру. Как?
Тишина.
— Я спрашиваю: как?
— Она открытая, — сказал он наконец. — Любой может заказать. Это не секрет.
— Она не открытая в части паспорта. У тебя копия моего паспорта.
— Ты сама мне давала. На тур в Абхазию, помнишь? Летом.
Он не соврал. Она давала. В июле, когда собирались, и он сказал, что оформит всё сам, чтобы она не бегала.
— И ты её сохранил.
— А что, надо было выкинуть? Мы вообще-то женимся.
Марина взяла сумку и остановилась в дверях.
— Осенью, — сказала она. — Женимся осенью. Пока — нет.
Женя работала в Управлении Росреестра одиннадцатый год и обедала всегда в одном и том же месте — в столовой на первом этаже соседнего здания, где котлеты были жёсткие, зато недорого и рядом.
— Показывай, — сказала она, отодвинув поднос.
Марина протянула телефон. Женя листала молча, приближая пальцами, и лицо у неё становилось всё более служебным.
— Так. Договор дарения. Кто составлял?
— Говорит, знакомый.
— Знакомый, у которого есть шаблон и который знает, что в дарении не надо указывать цену, — Женя усмехнулась без веселья. — Марин, это не самодеятельность. Это делал человек, который такие вещи делает не первый раз.
— Это плохо?
— Это плохо. Дальше. Доверенность. Вот эта строчка — «с правом отчуждения на условиях по своему усмотрению» — знаешь, как называется? Генеральная. С таким документом человек может продать твою квартиру постороннему покупателю, подписать договор, получить деньги и уехать. Тебя даже спрашивать не будут.
— Она же не подписана.
— Она не подписана и не удостоверена. Доверенность на распоряжение недвижимостью — только у нотариуса. Просто так на кухне её не оформишь.
Марина выдохнула.
— Значит, это ничего не значит.
— Это значит, что тебя собирались привести к нотариусу, — спокойно сказала Женя. — Бланк готовят заранее, чтобы человек в кабинете не читал, а подписывал. Нотариус зачитает, но зачитает быстро, а ты будешь стесняться переспрашивать, потому что рядом сидит жених и уже заплатил за услугу.
— Я бы прочитала.
— Марин. Все так говорят.
Мимо прошла женщина с подносом, задела стул. Женя подождала, пока она отойдёт.
— Теперь по существу. Квартира по завещанию?
— По завещанию. От бабушки.
— Вступила когда?
— Восемь лет назад. Свидетельство есть, право зарегистрировано.
— Отлично. Это твоя личная собственность. Наследство — не совместно нажитое имущество. Даже если бы вы уже были расписаны, оно бы им не стало. И раздел при разводе на него не распространяется.
— То есть ему вообще ничего не светит?
— В том-то и дело, — Женя поставила локти на стол. — Он это знает. Он или тот, кто ему подсказал. Именно поэтому речь идёт не о разделе, а о дарении. Дарение — единственный способ вытащить у собственника имущество, ничего за него не отдав. Оно безвозмездное. Ты подарила — и всё, ты больше не собственник. Никаких «вернуть, если передумаю».
— А если я передумаю через неделю?
— Тогда суд. И основания нужны серьёзные: обман, угроза, тяжёлые жизненные обстоятельства, недееспособность. «Меня уговорили» — не основание. «Я не понимала» — не основание, если ты дееспособная взрослая женщина и подписала при регистраторе.
Марина смотрела в тарелку.
— Женя, а вот это — половина. Не вся. Половина же не страшно?
— Половина страшнее, — Женя произнесла это так, что Марина подняла голову. — Смотри. Ты дарить будешь одну вторую. Значит, у квартиры становится два собственника: ты и Тамара Петровна. Дальше начинается интересное. Сособственник имеет право вселиться и пользоваться. Она может прописаться туда без твоего согласия — как собственник. Может привести жить сына. Может определить через суд порядок пользования: тебе комната, ей комната, кухня общая.
— Она не станет.
— Марин, она уже стала. Она заранее знает про свой кадастровый номер.
— Дальше?
— Дальше — она может свою долю продать. По закону она обязана сначала предложить тебе, письменно, через нотариуса, по той цене, за которую собирается продавать. Это называется преимущественное право покупки. У тебя месяц на решение. Не выкупила — она продаёт кому хочет.
— И кто купит половину чужой квартиры?
Женя молча смотрела на неё несколько секунд.
— Есть покупатели, — сказала она. — Хорошо известные. Покупают долю за копейки, потом въезжают с вещами, и через две недели ты сама умоляешь выкупить у них эту долю втридорога — или продать всю квартиру и разъехаться. Это отдельный вид заработка, Марин.
— Господи.
— Я тебе не пугаю. Я тебе объясняю, почему у нас люди подают заявления о невозможности регистрации без личного участия.
— Что подают?
Женя достала ручку, перевернула салфетку и написала печатными буквами.
— Заявление о невозможности государственной регистрации перехода, прекращения, ограничения права без личного участия собственника. Длинное название, все его сокращают. Ты подаёшь его один раз — и в реестр вносится запись. После этого любое заявление о сделке с твоей квартирой, поданное по доверенности, возвращается без рассмотрения. Автоматически. Не рассматривается вообще.
— И это бесплатно?
— Бесплатно. И снимается по твоему же заявлению или по решению суда. Никак иначе.
Марина взяла салфетку и сложила пополам.
— Женя, я себя чувствую… — она поискала слово. — Как будто я его в чём-то обвиняю, а он ещё ничего не сделал.
— Он заказал выписку на твою квартиру, не сказав тебе. Он взял твою копию паспорта. Он подготовил договор дарения с готовыми реквизитами. Он записал вас в МФЦ и сообщил об этом за двенадцать часов, — Женя загибала пальцы. — Ты знаешь, сколько раз я это видела? Я тебе так скажу: обычно приходят уже потом. Когда всё подписано. И плачут в окне, а я им ничего не могу.
— И что мне делать?
— Сначала — ничего не подписывать. Вообще ничего, даже согласие на рассылку. Потом — подать заявление. Потом — разговаривать.
— В таком порядке?
— Строго в таком, — сказала Женя. — Разговаривать всегда лучше с той стороны стола, где уже всё закрыто.
Тамара Петровна приехала в субботу, без звонка, с тортом.
— Мариночка, я по-простому, — сказала она в дверях, разуваясь. — У нас же скоро родня будет. Чего звонить.
Торт был бисквитный, в картонной коробке с окошком, и от него в прихожей сразу стало сладко и душно. Марина поставила чайник.
— Антон на работе, — сказала она.
— А я к тебе.
Тамара Петровна прошла в комнату, села в кресло — бабушкино кресло, у окна, — и осмотрелась так, как смотрят, когда прикидывают, куда поставить сервант.
— Хорошая квартира. Тёплая?
— Тёплая.
— Углы не мокнут?
— Не мокнут.
— У Кристины мокнет. В новостройке-то и мокнет, а тут вон, кирпич, — она погладила подлокотник. — Марин, я чего приехала. Ты, говорят, на Антошку обиделась.
Марина принесла чашки и села напротив.
— Тамара Петровна, я не обиделась. Я отказалась.
— Ну вот, «отказалась», — женщина поморщилась, будто от кислого. — Ты пойми, я ж не себе. Мне-то куда? У меня своя есть, я в ней сорок лет живу и ещё столько же проживу, дай бог. Это чтобы спокойно было.
— Кому спокойно?
— Всем. Семье.
— Объясните мне, — сказала Марина, и голос у неё вышел ровный, — как половина моей квартиры, оформленная на вас, делает спокойно мне.
Тамара Петровна отпила чаю.
— Ты вот с ним живёшь. Ремонт делаете. Он вон балкон помогал стеклить.
— Балкон я стеклила в кредит. Одна.
— Он договаривался с мужиками.
— Он один раз позвонил.
— Ну вот видишь, — обрадовалась Тамара Петровна, как будто это подтверждало её слова. — Он вкладывается. А выйдет что — и останется с голым местом. Мужчина должен чувствовать, что у него тоже что-то есть.
— Пусть купит.
Пауза.
— Что?
— Пусть купит, — повторила Марина. — Тамара Петровна, у него же есть квартира. Однокомнатная, на Эльмаше, он её сдаёт. Мне про неё Антон в первый месяц рассказал. Пусть в свою вкладывается, если хочет чувствовать.
Тамара Петровна поставила чашку на блюдце. Аккуратно, не звякнув.
— Ну какая ж она его, — сказала она мягко. — Она моя. На меня оформлена, я её брала.
— Он сказал — его.
— Ну а как ему сказать-то, Марин. Взрослый мужик. Стыдно, что у матери живёт-то, вот и…
— Он не у матери жил. Он у меня жил. Уже второй год.
— Ну вот и я про то, — Тамара Петровна кивнула так, словно они наконец пришли к согласию. — Живёт у тебя, прописки нет, ничего нет. Голый человек. Ты хоть представь, каково ему.
Марина смотрела на неё и вдруг поняла одну простую вещь: женщине напротив не было стыдно. Совсем. Она проговаривала всё это с ясным лицом человека, который защищает своего.
— А долг у него какой? — спросила Марина.
Чашка снова не звякнула. Но Тамара Петровна больше её не поднимала.
— Какой долг?
— Не знаю. Вы скажите.
— Нет никакого долга.
— Тамара Петровна.
— Господи, ну взял он, — женщина махнула рукой. — Под оборотку взял, на товар. Ну не пошло. Ну с кем не бывает-то.
— Сколько?
— Тебе-то что.
— Мне то, что вы приехали ко мне домой уговаривать меня подписать бумагу. Сколько?
Тамара Петровна поджала губы.
— Тысяч восемьсот. Может, миллион. Я не считала.
— Кому?
— Не банку.
— Кому, Тамара Петровна?
— Ну людям. Знакомым, — она наконец подняла глаза, и в них было что-то живое, не показное. — Марин, они ж не отстанут. Мне уже звонили. Ночью звонили, представляешь, мне, старухе. Я подушку на телефон кладу.
Марина молчала.
— Ты пойми, если на меня оформить — я старая, с меня взятки гладки, ко мне не полезут. А потом всё вернём. Мы ж не звери.
— То есть половину моей квартиры вы хотели оформить на себя, чтобы ей рассчитаться.
— Никто ничего не хотел ей рассчитываться!
— Тамара Петровна.
— Ну, может, заложить, — тихо сказала она. — Не продать. Заложить. Займ под залог доли, там проценты, конечно, но зато сразу…
Марина встала. Подошла к окну.
Во дворе мужчина в оранжевом жилете красил бордюр из ведра, широкой кистью, и краска стекала на асфальт. Он не подтирал. Марина смотрела, как белая полоса ложится неровно, с наплывами, и думала, что бабушкино кресло надо отдать в перетяжку, а не выбрасывать.
— Уходите, — сказала она.
— Мариночка…
— Торт заберите.
Вечером пришёл Антон. Тихий, без хлеба и кефира.
— Мама звонила.
— Ясно.
— Марин, — он сел на диван, не снимая куртки. — Я хотел сам.
— Когда?
— Ну… — он потёр лицо. — После свадьбы. Чтобы ты не в этом всём выходила замуж.
— Чтобы я вышла замуж, а потом узнала?
— Да чтобы ты вообще не узнала! — вырвалось у него, и сразу стало ясно, что это правда. — Я бы отдал. За полгода бы отдал, у меня контракт на подходе, там нормальные деньги. Просто нужен был залог. Один раз. На восемь месяцев.
— Восьмисот тысяч.
— Девятьсот двадцать, — сказал он. — С процентами уже миллион сто.
Марина села на другой конец дивана.
— Ты в курсе, что если бы я подписала — залог оформили бы на долю Тамары Петровны? И при просрочке взыскание пошло бы на эту долю. Её бы продали с торгов. Постороннему человеку. Который потом въехал бы сюда с матрасом.
— Не пошло бы взыскание. Я бы отдал.
— Ты уже не отдал.
— Марин.
— Ты не отдал восемьсот. Почему я должна верить, что отдашь миллион сто?
Он молчал.
— И самое главное, — сказала она, и вот тут голос всё-таки дрогнул. — Ты не пришёл ко мне. Ты не сказал: Марина, я влип, помоги, давай думать. Ты пошёл искать шаблон договора.
— Ты бы не согласилась.
— Конечно, не согласилась бы, — она почти засмеялась. — Но ты бы хоть попробовал.
В понедельник Марина взяла отгул второй раз за месяц.
В МФЦ пахло принтерной бумагой и мокрой обувью. На табло горел номер В-047, у окна с детской зоной ревел ребёнок, и мать качала коляску ногой, не отрываясь от телефона.
— Слушаю вас, — сказала девушка в окне.
— Мне нужно подать заявление о невозможности государственной регистрации без моего личного участия.
Девушка подняла глаза. Ей было лет двадцать пять, и по лицу было видно, что формулировку целиком, без запинки, у неё произносят нечасто.
— На объект?
— На квартиру. Кадастровый номер у меня записан.
— Паспорт, пожалуйста. СНИЛС есть?
— Есть.
Девушка печатала, шевеля губами. Принтер зажужжал, выплюнул лист.
— Проверьте адрес, площадь, свои данные. Вот здесь и здесь подпись.
Марина проверила. Прочитала всё, включая мелкое внизу. Потом расписалась.
— Госпошлины нет, — сказала девушка. — Запись внесут в течение пяти рабочих дней. Расписка ваша.
— И после этого никто не сможет?..
— Никто не сможет по доверенности. Только вы лично.
— А если кто-то придёт с доверенностью?
— Заявление вернут без рассмотрения, — девушка пожала плечами. — Просто откажут в приёме документов, и всё.
Марина сложила расписку вчетверо и убрала во внутренний карман сумки, где обычно лежала карточка стоматологии.
На улице было плюс шесть и мокро. Она дошла до сквера, села на лавку и просидела там сорок минут, глядя, как голуби ходят по луже.
Потом достала телефон и написала Антону: «Я подала заявление о невозможности регистрации без личного участия. Больше по доверенности с этой квартирой ничего сделать нельзя».
Он прочитал сразу. Печатал долго, минуты три. Прислал: «Ты серьёзно?»
Она не ответила.
Кристина позвонила через два дня. Сестра Антона, младше на шесть лет, с двумя детьми и вечно севшим телефоном.
— Марин, привет! Ты чего творишь-то?
— Здравствуй, Кристина.
— Нет, ну ты чего? Мама плачет второй день. Ты понимаешь, что она из-за тебя на таблетках?
— Из-за меня?
— А из-за кого! Тебе жалко, да? Тебе бумажку жалко?
— Мне жалко квартиру, Кристина. Она не бумажка.
— Да кто её у тебя забирает-то! Господи, вот вы, у кого от бабушек всё падает, вы такие жадные, я поражаюсь просто. Мы с мужем ипотеку двадцать лет тянем, а ты…
— Кристина.
— Что?
— Твой брат должен миллион сто людям, которые звонят вашей матери ночью. И хотел закрыть это моей квартирой, не спросив меня. Ты это знала?
Пауза.
— Ну знала, — сказала Кристина. — И что? Он же не чужой.
— Мне — чужой.
— Ты его любишь вообще? Ты замуж-то за него зачем идёшь?
Марина посмотрела в окно. За стеклом ветер трепал натянутую поперёк двора верёвку, на которой кто-то забыл прищепки — три штуки, разного цвета.
— Хороший вопрос, — сказала она и положила трубку.
Антон съехал в четверг.
Собирался долго, вещей оказалось много — больше, чем она думала: две сумки, коробка с инструментом, зимняя резина в углу балкона, которую он оставил в позапрошлом году «на пару недель».
— Резину потом заберу, — сказал он.
— Забери сейчас.
— Мариш, у меня машина не резиновая.
— Тогда в подъезд вынеси.
Он вынес. Вернулся, встал в прихожей и посмотрел в новое зеркало — на себя, целиком, впервые с тех пор, как оно висело.
— Хорошо повесила, — сказал он. — Ровно.
— По уровню.
— Марин.
— Что.
— А если бы я просто попросил? — он повернулся. — Вот честно. Пришёл бы, сказал: Марин, я по уши, помоги, дай квартиру в залог на восемь месяцев. Ты бы что?
Марина подумала.
— Не знаю, — сказала она честно. — Может, отказала бы. Может, взяла бы кредит и отдала часть. Может, продала бы бабушкино кольцо. Не знаю, Антон. Я не успела это решить, потому что ты решил за меня.
— То есть шанс был.
— Шанс был у нас. Не у тебя.
Он кивнул. Взял с тумбы ключи — её ключи, с брелоком в виде оранжевого пластикового кота, который она купила ему на второй месяц знакомства, — и положил на зеркальную полку.
— Ресторан на октябрь я отменю сам, — сказал он. — Аванс не вернут.
— Отмени.
Дверь закрылась.
Марина постояла в прихожей. Потом взяла ключи, сняла с них брелок, а кота положила в карман халата, сама не понимая зачем.
Три недели было тихо.
Она отскребла кастрюльку. Домыла клеевую полосу с зеркала — оказалось, отходит спиртом, за две минуты, а она мучилась. Отдала бабушкино кресло в перетяжку, выбрала серо-зелёный лён, вышло дороже, чем планировала, и она об этом не жалела.
Женя приезжала в гости, привезла вино и салат в контейнере, они сидели на кухне до часу ночи.
— Ты как? — спросила Женя.
— Нормально. Сплю.
— Не жалеешь?
— Жалею, — сказала Марина. — Но не о том, что не подписала.
В середине мая пришло письмо.
Обычное, бумажное, заказное, с уведомлением — она расписалась у почтальона в подъезде, стоя на площадке между этажами. Конверт был плотный, и в нём лежал один лист.
Уведомление о намерении обратиться в суд. Гриценко Антон Валерьевич уведомлял Соколову Марину Игоревну о том, что за период совместного проживания им были произведены неотделимые улучшения принадлежащего ей жилого помещения на сумму четыреста тридцать тысяч рублей, в связи с чем он намерен требовать признания за ним права на долю в общем имуществе либо взыскания указанной суммы как неосновательного обогащения.
К письму прилагался список. Балкон. Окна. Трубы. Шкаф-купе. Даже герметик — двести сорок рублей, отдельной строкой.
Марина прочитала список дважды. Потом достала из ящика папку, где лежали её договоры, чеки и квитанции за восемь лет, — она хранила всё, потому что бабушка так учила, — и положила письмо сверху.
Позвонила Жене.
— Женя. Он подаёт в суд.
— На каком основании?
— Неотделимые улучшения. Четыреста тридцать тысяч.
Женя помолчала.
— Чеки есть?
— На всё. Кроме герметика.
— Герметик переживём, — сказала Женя. — Марин, ты понимаешь, что он просто хочет тебя измотать? Он не выиграет. Он хочет, чтобы ты испугалась и предложила отступные.
— Понимаю.
— И что будешь делать?
Марина смотрела на письмо. На печать почтового отделения, на смазанный штемпель, на аккуратные строчки, которые опять писал кто-то знающий.
Внизу, под подписью, была приписка от руки, синей ручкой. Всего одна строка, и почерк был его — крупный, с наклоном влево:
«Мариш, до суда не доводи. Позвони».
Она перевернула лист. Обратная сторона была пустая.
Телефон в руке нагрелся. За окном во дворе кто-то заводил машину, глушил и снова заводил, и звук был такой ровный, упрямый, как будто человек знал, что рано или поздно она заведётся.
— Женя, — сказала Марина. — Я тебе перезвоню.
