Телефон зазвонил в семь утра в субботу. Я знала, кто это, ещё до того, как посмотрела на экран.
– Лена, дай Андрюшу, – сказала свекровь вместо «здравствуй». – Там по крыше решать надо, пока дожди не пошли.
Андрей спал. Первый раз за полгода он спал в субботу дольше шести, лежал на спине ровно, без подушки под поясницей, и я не собиралась его будить.
– Галина Фёдоровна, доброе утро, – сказала я тихо, чтобы не разбудить. – Список я записывать не буду. Андрей сегодня не приедет. И в следующую субботу тоже.
В трубке стало тихо. Потом гудки.
Я налила себе кофе, села у окна и первый раз за долгое время никуда не спешила. Никого не будила, не собирала термос, не искала его рабочие перчатки. А надо было сделать это ещё в апреле.
Всё началось зимой.
***
В феврале нас позвали на воскресный обед, и за столом свёкор сказал, что они продают квартиру.
Я думала, ослышалась. Двушка в центре, у метро, где они прожили тридцать лет. Пал Иваныч разлил всем компот и объявил как о деле решённом:
– Купим дом за городом. Свежий воздух, грядки, тишина. Хватит в этой коробке на пятом этаже сидеть.
Галина Фёдоровна закивала. У неё уже и папка была – распечатки объявлений, кружочки ручкой.
– Вот, смотрите, – она пододвинула мне листок. – Дом, сад, речка рядом. Дёшево совсем.
Дёшево – потому что дом был старый. Я это поняла с первой фотографии: просевшее крыльцо в три ступени, шифер в заплатках, забор заваленный на бок. На снимке всё выглядело живописно, если не думать, кто это будет чинить.
– Галина Фёдоровна, – сказала я осторожно. – А зимой как? До города сорок минут по трассе. Если что со здоровьем – скорая сколько ехать будет?
– Да что ты, Лена, мы ещё крепкие, – отмахнулся свёкор.
– Печку топить, воду из колонки носить, – не сдавалась я. – Крыльцо вон уже провалилось, ступеньки гнилые. Дом с советских времён не ремонтировали.
– Молодая ты ещё, не понимаешь, – мягко сказала свекровь. – В своём доме душа отдыхает. Утром встал – и в сад, босиком по траве. А в квартире мы как в клетке на пятом этаже сидим.
– Так, может, тогда не дом, а квартиру на первом этаже? – предложила я. – Раз в клетке. И лифт не нужен, и врач рядом.
Галина Фёдоровна поглядела на меня так, будто я сказала глупость.
– Это ж деньги на ветер. А тут – земля своя, сад. Мичурин, – свёкор хохотнул, довольный собой. – Огурцы свои будем есть, а не магазинную резину.
Андрей молчал и мял хлеб. Я посмотрела на него – ждала, что поддержит. Он не поддержал.
– Ну, воздух правда полезный, – буркнул он. – Батя всю жизнь о доме мечтал. Он в деревне вырос.
Я знала эту его черту. Родителям Андрей не умел говорить «нет». С детства ему вбили, что перечить старшим нельзя, что мать с отцом ради него от всего отказывались и теперь он им по гроб обязан. Взрослый мужик, а перед матерью – мальчишка.
Я не стала спорить при всех. Но когда свекровь начала раскладывать по столу остальные распечатки и спрашивать, какой дом мне больше нравится, я отодвинула листки.
– Мне ни один не нравится, – сказала я прямо. – Простите, но я не буду делать вид, что это хорошая идея. Выбирать вам. А я в этом не помощник.
За столом повисло молчание. Галина Фёдоровна поджала губы.
– Ну, как знаешь, – сказала она. – Мы-то думали, вместе порадуемся.
Дом они купили в марте. Меня, конечно, никто не послушал. Оформили быстро, деньги с городской квартиры целиком ушли на дом и на первые работы. Съездили посмотреть все вместе – и вблизи оказалось ещё хуже, чем на фотографиях. Пол в сенях пружинил, крыльцо шаталось, в подполе стояла вода. Пал Иваныч ходил гордый, показывал, где будут грядки, где яблони. Свекровь мерила окна на занавески. А я смотрела на гнилые ступени и думала: вот с них всё и начнётся.
– Красота же, а? – спросил меня свёкор.
– Пал Иваныч, тут работы на два года, – честно сказала я. – И не вашими руками.
– Найдём руки, – подмигнул он и кивнул на Андрея.
Вот тогда я и сказала при всех то, за что свекровь потом на меня долго дулась:
– Только чур, Андрей не бригада строителей. У него своя работа и своя семья. Помочь – одно, а батрачить каждые выходные – другое.
– Ой, напугала, – усмехнулась Галина Фёдоровна. – Родному отцу помочь – это уже батрачить?
Спорить было бесполезно. А в первую же субботу после сделки Андрей уехал к ним – «на пару часов, коробки перетаскать».
Вернулся в одиннадцать вечера. Грязный, вымотанный, с рассечённой ладонью.
– Ну, пару часов? – спросила я.
– Там пол в сенях провалился, я подлатал, – отмахнулся он и полез в душ.
***
С той субботы выходных у нас не стало.
Каждую субботу телефон звонил в семь утра. Иногда в шесть. Галина Фёдоровна называла список дел, будто диктовала врачу симптомы: забор, крыльцо, потом погреб, потом крыша, потом грядки под картошку. Андрей записывал, собирался и уезжал на весь день. Возвращался затемно, ел стоя у плиты и падал.
Я стала замечать это не по календарю, а по ванной.
На полке появилась мазь от боли в спине. Через две недели – вторая, других тюбиков, посильнее. Потом какой-то пластырь с перцем, разогревающий гель, что-то ещё в оранжевой коробке. Я их не считала специально. Просто однажды открыла шкафчик за зубной пастой и поняла, что полка занята аптекой. Он приходил и первым делом мазался, кряхтя, стягивая футболку через голову.
А ещё у нас в ящике комода лежали два билета.
Я купила их зимой, на концерт, тот самый, куда мы собирались три года. Первый раз отменили – «у бати погреб течёт». Перенесла на другой месяц, доплатила. Второй раз – «крышу начали, бросать нельзя». Билеты так и остались в ящике, я их не выбрасывала. Смотрела иногда.
Пару раз я ездила туда сама. Полола грядки, красила забор рядом с ним, чистила от ржавчины старые вёдра. Думала – ладно, семья, помогу, заодно и с Андреем побуду. Но там мы даже не разговаривали. Он был на крыше, я – на грядках, а свекровь ходила между нами и раздавала указания, будто прораб.
– Лена, ты левее полоть начни, там сорняк злее, – командовала она с крыльца, сама держа в руках чашку с чаем. – Андрюш, ты сначала конёк, потом уже скаты.
К вечеру я разогнуться не могла. А она вынесла нам поесть – холодные котлеты да хлеб – и сказала:
– Вот молодцы. Своими руками – это ж совсем другое дело. Не то что нанимать.
И я поняла, что это не помощь по-родственному. Это работа. По графику, без выходных, и без конца.
– Андрей, – сказала я как-то в воскресенье, когда он лежал пластом и даже телевизор смотреть не мог, только в потолок. – У тебя тоже есть выходные. Ты человек, а не бригада.
– Лен, ну не начинай. Родители же. Отец один не полезет на крышу.
– Так пусть наймут кровельщика. Денег с квартиры хватило бы за глаза.
– Ты что, они обидятся.
– А спину твою кому жалко? Мне.
Он не ответил. Отвернулся к стене.
Свекровь звонила и посреди недели. В среду – уточнить, что купить в субботу. В четверг – напомнить, чтоб не забыл рубероид. К пятнице у Андрея уже был готов список на завтра, приклеенный магнитом к холодильнику.
– В наше время дети родителям помогали и не считались, – сказала мне Галина Фёдоровна, когда я однажды заметила, что у Андрея тоже могут быть свои планы. – А сейчас чуть что – «свои выходные», «свой отдых». Мы вас растили, себя не жалели, ночей не спали. А теперь и субботу для отца жалко.
Отвечать на это было нечего – она умела повернуть так, что виноватой оказывалась я.
Я больше не собирала ему термос и обеды в контейнерах. Мелочь, но своя граница: хочешь ехать – езжай, но обслуживать эти поездки я не буду. Пусть свекровь кормит холодными котлетами.
А в конце лета Галина Фёдоровна объявила: осенью надо перекрыть крышу целиком, пока не зарядили дожди. Большая работа. На несколько выходных подряд.
***
Та поездка была самой тяжёлой.
Копали погреб, таскали мешки с картошкой, начали разбирать старый шифер на крыше. Я приехала с Андреем – не полоть, а чтобы он хоть пообедал по-человечески. Пошла в дом за водой.
Галина Фёдоровна говорила по телефону на кухне и меня не слышала. Я замерла в коридоре.
– Нюр, ну а куда деваться, – говорила она сестре, тихо, не так, как со мной. – Ты же помнишь, как он с лестницы тогда упал. На пятом этаже, лифта нет, а он с сумками. Слава богу, обошлось. Но с тех пор он ступеней боится, руки трясутся. Какой пятый этаж в его возрасте. Вот и уехали. В городе-то мы уже как обуза были, всё оглядывались, кто поможет.
Пауза.
– Да не справляемся мы с этим домом, Нюра, чего уж там. Погорячились. Дом старый, сил нет. Но Паше моему не скажешь, что зря продали квартиру, – он гордый, слёг бы от такого. Вот и латаем. А кто поможет, кроме Андрюши? Не чужих же нанимать, стыд какой.
Я стояла с пустой кружкой и не знала, куда её деть.
Всё, что казалось капризом – «воздух», «грядки», «в клетке сидим», – вдруг перевернулось. Свёкор не о грядках мечтал. Он просто больше не мог подниматься на свой пятый этаж и стыдился этого. А дом, который они не тянут, теперь чинит мой муж, потому что нанять человека им – позор, а сына – не позор.
Я вышла, отдала воду, ничего не сказала. Всю дорогу домой молчала. И только у подъезда сказала:
– Андрей. Я сегодня слышала, как мама разговаривала с тётей Нюрой.
И пересказала всё. Про лестницу, про то, что не справляются, про «кроме Андрюши».
Он долго молчал, держась за руль, хотя мотор уже заглушил.
– Я не знал, что батя падал, – сказал он наконец. – Они мне не говорили.
– Теперь знаешь. Только это ничего не меняет для твоей спины. Нам надо серьёзно поговорить.
Он кивнул. Стал вытаскивать из багажника мешок с яблоками, которые всучила свекровь, – и охнул, схватившись за поясницу. Постоял согнувшись.
– Само пройдёт, – сказал. – Полежу.
***
Не прошло.
Ночью его скрутило так, что он не смог встать с кровати. Я вызвала врача. Не буду про подробности – скажу коротко: спина сдала всерьёз. Врач осмотрел, посмотрел на аптеку в ванной, спросил, чем он таким занимался. Услышал про крышу и мешки – и покачал головой.
– Полный покой. Минимум месяц. Никаких тяжестей, никаких лестниц, никаких огородов. Иначе доиграетесь до операции.
Андрей лежал и смотрел в потолок. Я проводила врача и села рядом.
Утром позвонила свекровь. Я включила громкую – чтоб он слышал.
– Ну что там у вас? – бодро спросила она. – Мы сегодня крышу доделываем, погода-то уходит.
– Галина Фёдоровна, Андрей не встаёт. Врач был. Прописал полный покой, месяц.
– Ой, да что там, спину прихватило? – В голосе не было ни капли тревоги. – У Пал Иваныча каждую весну прихватывает, полежит – проходит. Пусть таблетку выпьет да разомнётся, на крыше и разойдётся.
Я аж задохнулась.
– Он не может ходить. Какая крыша.
– Ну, полдня отлежится и приедет к обеду. Крышу бросать нельзя, дожди на носу. Мы же не сами для себя, для вас стараемся, вам и достанется потом дом.
– Мам, я встать не могу, – подал голос Андрей с кровати. – Меня всего скрутило.
– Ты просто разленился, пока с женой сидишь, – отрезала свекровь. – Мой отец в твои годы избу сам ставил. А ты чуть спина заныла – и в кровать. Мужик называется.
Андрей приподнялся на локте, побледнел от боли.
– Дай, – сказал он мне и протянул руку за телефоном.
И я поняла: если он сейчас возьмёт трубку, он опять начнёт оправдываться, а к вечеру будет чувствовать себя виноватым и поедет. Виноватый сын перед матерью всегда сдаётся.
Поэтому я его перебила. И тут случилось то, о чём я собиралась сказать по-другому – вечером, за столом, со свечами, взяв его за руку. А сказала так, в трубку, стоя посреди спальни.
– Галина Фёдоровна. Андрей на крышу не полезет. Он вообще больше туда не поедет. Я беременна. У нас будет ребёнок, и мне нужен здоровый муж, а не калека на костылях.
В трубке замолчали. А потом свекровь сказала – и в голосе её была не радость, а быстрый, деловитый расчёт:
– Что ж ты сразу не сказала-то. Ну тем более. Дом-то теперь и внуку пригодится, будет где летом бегать. Значит, тем более надо крышу доделать, чтоб не текла.
Я нажала отбой. Даже «поздравляю» не дождалась.
Андрей смотрел на меня во все глаза.
– Правда?
– Правда.
Он потянулся, поймал мою руку, приложил к своей груди. И заплакал – тихо, отвернувшись, как плачут мужчины, которые не умеют. Впервые за полгода он смотрел не в список дел на холодильнике, а на меня.
– Я не поеду, – сказал он. – Хватит. Дурак я. Всё лето мимо тебя проходил.
Через день свекровь написала, что они с Пал Иванычем приедут к нам – «поговорить по-человечески, а то по телефону это не разговор».
***
Приехали они вечером. Оба.
Свёкор сел на край стула, будто в гостях у чужих. Свекровь – напротив меня, с сумкой на коленях, из которой торчали банки с компотом. «Гостинцы».
– Ну, рассказывайте, что за бунт, – сказала она, оглядывая комнату. – Крыша стоит разобранная. Дожди зарядят – весь потолок сгниёт. Андрюш, ну ты же начал, надо доделать. Отец один не полезет.
Андрей лежал на диване, встать нормально он не мог. Начал было, виновато:
– Мам, я бы рад, но врач же сказал.
– Врач, врач, – передразнила свекровь. – Раньше без врачей жили.
Я видела, как он сдаёт под её взглядом – ещё пара фраз, и начнёт извиняться. И заговорила я, пока он не успел.
– Галина Фёдоровна. Пал Иваныч. Давайте честно, без гостинцев.
Я взяла со стола банки с компотом и поставила их обратно в сумку.
– Вы купили этот дом. Я вас отговаривала, помните? Старый, далеко от города, не потянете вы его в вашем возрасте. Вы всё равно купили. Это ваше право, дом ваш. Но чинить его каждую субботу полгода ездил Андрей. Не вы. Он один, на крыше, с больной спиной.
– Так он же сын, – начала свекровь. – Кому ж помогать, как не сыну.
– Он сын. И у него сорвана спина. Врач сказал прямо: ещё одна такая поездка – и операция. А ещё он будущий отец. И я не позволю, чтобы мой ребёнок родился, а его папа лежал калекой из-за вашей крыши.
– Мы для вас же стараемся, – вставил свёкор. – Дом-то вам останется.
– Мне не нужен дом ценой мужа, Пал Иваныч. Мне муж нужен. Живой, на ногах, рядом с коляской.
Свёкор насупился, отвернулся к окну. И тут я решилась сказать то, что таила с той поездки.
– Пал Иваныч. Я знаю, что вы упали тогда, в старой квартире. На лестнице. Знаю, почему вы уехали из города. Я не осуждаю, честное слово. Это тяжело. Но вы выбрали дом, который не тянете, и решили, что тянуть его будет ваш сын. Так вот – не будет.
Он вздрогнул, посмотрел на меня. Лицо стало старым, обиженным.
– Значит, подслушивала, – глухо сказал он.
– Случайно. И молчала. Но раз вы про крышу опять – скажу прямо. Наймите кровельщика. Продайте дом, если тяжело, вернитесь в квартиру на первом этаже. Мы поможем деньгами, поможем найти. Но Андрей вам больше не бесплатный работник. Ни за компот, ни за дом, который «достанется».
Свекровь встала. Руки у неё дрожали.
– Вот оно как. Настроила сына против родителей. Мы для них жизнь положили, а теперь – «наймите чужих». Пойдём, Паша. Не нужны мы тут.
Андрей приподнялся, морщась.
– Мам. Пап. Я вас люблю. Но на крышу я больше не полезу. У меня будет ребёнок. Я нужен ему живой и здоровый, а не в гипсе.
Свёкор молча пошёл к двери. Свекровь – за ним, забрав свою сумку с компотом.
– Хорошего внука вам, – бросила она уже в прихожей. – Только к нам за помощью потом не бегите.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди кухни. Тикали часы. За стеной Андрей осторожно устраивался на подушках. Я взялась за спинку стула и поняла, что стою так, будто ждала удара, а его не было. Впервые с зимы никто не диктовал мне список на субботу. Впервые я дышала ровно.
***
Прошло полгода.
Свекровь не звонит. Пал Иваныч тоже. Через общую родню я слышала, что она рассказывает всем одну и ту же историю: невестка попалась расчётливая, оторвала сына от родителей, бросили стариков одних с домом. Про крышу, про спину, про врача – ни слова.
Дом они, говорят, всё-таки выставили на продажу. Кровельщика так и не наняли – гордость. Крыша течёт.
А у нас в углу спальни стоит собранная кроватка.
Андрей сидит перед ней на полу, вкручивает последний бортик, что-то мурлычет под нос. Спина зажила – он снова сгибается легко, без мази, без пластыря. Билеты из ящика я всё-таки достала: сходили. Тюбики из ванной выбросила, полка снова наша.
Иногда я думаю: может, зря так резко? Старики всё-таки, потерпел бы Андрей ещё год – глядишь, и обошлось бы миром.
Стоило ли вообще рубить сплеча – или права я была?
А потом смотрю, как он собирает кроватку для нашего сына, и понимаю, что впервые за год он строит что-то своё. И мне спокойно.
