Табличка на калитке
Виталий прикручивал к калитке табличку с номером телефона. Валентина Тихоновна держала ему шурупы в горсти. На табличке чёрным по белому стояло: продаётся дом, срочно, торг.
— Руку убери, мам. Уроню отвёртку.
Она убрала руку. Шуруп пошёл криво, и Виталий чертыхнулся сквозь зубы.
— Виталя. А я тогда где буду?
— Мам, не начинай. Всё решим, не на улицу же.
С поля тянуло мокрой соломой и дымом. Дому шёл пятьдесят второй год. Они с Тихоном клали его сами, по три ряда в вечер, после смены, и раствор мешали в корыте у бани. Теперь за дом просили миллион девятьсот. Покупатель приезжал уже дважды, с рулеткой и с сыном.
Валентина Тихоновна дошла до времянки и села на топчан.
Времянку Тихон сколотил в семьдесят восьмом. Одна комнатка, плита, окошко в сад, шифер в два ската. Летом там варили варенье в тазу и сушили лук на газетах. Зимой её не топили никогда, незачем было.
Теперь она в ней жила. С двадцатого мая. Сколько это выходит месяцев?
Дверь во времянке не держалась, её распирало ветром с поля. Валентина Тихоновна подпирала дверь гирей — латунной, на килограмм, с проушиной наверху и клеймом на боку. Гирю ей отдали на проводах с зернотока, вместо часов. Тридцать один год она простояла на весах в приёмном пункте.
Гиря была тёплая от солнца и тяжёлая не по размеру. Валентина Тихоновна взвесила её на ладони, как взвешивала всю жизнь, и поставила у порога.
В доме у сына горел свет. За новым пластиковым окном ходила Жанна в махровом халате, мешала что-то в кастрюле и говорила по телефону, наклонив голову к плечу.
Валентина Тихоновна поставила эмалированный чайник на плитку и вспомнила, что плитку ей выключили ещё в среду.
Значит, опять к Клавдии.
Она взяла чайник за дужку и пошла через двор, к калитке напротив. Чайник был синий, со свистком, со сколом на носике. Двор она прошла быстро, чтоб не увидели из окна.
Виталий смотрел ей вслед из сеней и думал, что мать могла бы и не позориться на всю улицу. Свет ей вырубили не назло, а из-за проводки — сгорим все, и разговору конец. Мать упрямая, ей объясняй не объясняй. Ничего, весной переедут в райцентр, там ей и общество, и поликлиника через дорогу. Он всё делал правильно. И чего тогда она таскается с этим чайником через всю улицу?
Место, где солонка
Лариса приехала в пятницу, на день раньше, чем обещала.
Она вошла во двор с сумкой и сразу увидела табличку. Постояла возле неё секунд десять. Потом толкнула калитку и пошла не к крыльцу, а на свет во времянке.
— Мам.
Валентина Тихоновна обернулась не сразу. Сперва отставила чайник, вытерла руки о фартук и только потом повернулась к дочери — будто ей нужно было время, чтобы приготовить лицо.
— Ларочка. А чего не позвонила-то?
— Мам, что за табличка на калитке?
— А это Виталик. Ты раздевайся, я сейчас чаю.
Ужинали в доме. Дом Лариса не узнала. Стену между горницей и залом разобрали, вышла одна большая комната, поставили угловой диван цвета кофе с молоком и телевизор во всю стену. Материн комод исчез. На стене остался светлый прямоугольник под обоями и гвоздь.
Жанна поставила перед Ларисой тарелку и села напротив, подперев щёку.
— Ларис, ты извини за беспорядок. Мы почти закончили, шторы вот ждём.
— Дорого встало?
— Не то слово. Виталик кредит брал, восемьсот тысяч.
Валентина Тихоновна ела с краю стола, с самого угла, куда обычно ставят солонку. Не за столом, а как бы сбоку. Хлеб она брала быстро, глядела в тарелку и торопилась.
— Мам, куда ты гонишь? Посиди с нами.
— Я поела. Мне ещё курам насыпать.
Дверь за ней стукнула. Виталий отодвинул тарелку и посмотрел на сестру в упор.
— Дом мой, Ларис. Пять лет как. Мать сама всё оформила, я её за язык не тянул.
— Я знаю, Виталь.
— А чего ты так смотришь? Я в него восемьсот тысяч вложил. Продам — куплю ей комнатку в райцентре, там бабушки все вместе, ей веселее будет.
Жанна кивнула и сложила руки на столе.
— Мы её пять лет содержим, Лариса. Между прочим. А ты приезжаешь раз в год и учишь.
Лариса промолчала. В этом была правда, и на этой правде они стояли пять лет, как на фундаменте.
Ночью она вышла во двор. Во времянке горел свет, мать сидела в пальто внакидку и штопала носок.
— Мама. Поедем ко мне. Соберёмся завтра и поедем.
— Я из своего дома никуда не поеду.
— Это не твой дом. Ты сама сказала — оформила.
Валентина Тихоновна подняла глаза. В них не было ни обиды, ни слёз. Было спокойствие, от которого Ларисе стало не по себе.
— Оформила, — согласилась мать. — Ты ложись, поздно.
Ничего мне от тебя не надо
Утром Лариса положила на табуретку конверт.
— Тут сорок тысяч. На дрова, на уголь, на что хочешь.
Мать посмотрела на конверт, но не взяла.
— Убери.
— Мам, ты чего? Замёрзнешь ведь.
— Убери, Ларочка. Мне от тебя ничего не надо.
— Ты хоть обогреватель прими. Я масляный привезла, в машине стоит.
— И обогреватель увези.
Лариса села на топчан и заплакала — от бессилия, коротко, зло. Мать сидела рядом и гладила её по спине сухой ладонью, но конверт так и не взяла.
Днём Лариса зашла к Клавдии Мироновне, соседке напротив. Та знала про их двор больше, чем они сами.
— Ходит она ко мне, ходит, — сказала Клавдия. — Чайник греет, посидит, поговорим. Я ей: Валя, забери у дочки деньги, чего ты. А она — нет и нет. Гордая. Всю жизнь такая.
— Она у вас часто?
— С весны через день. Свет ей то дадут, то отрежут. Виталька сказал — проводка старая.
Лариса вернулась и застала мать за работой. Валентина Тихоновна тёрла гирю суконкой с золой, докрасна, до блеска. На боку у гири проступило клеймо и косой скол.
— Мам, зачем ты её надраиваешь?
— Порядок люблю. Она латунная, зеленеет.
— Кому она нужна, гиря эта?
Валентина Тихоновна поставила её на подоконник и приткнула ладонью.
— Мне нужна. Меня, Ларочка, с ней тридцать один год проверяли. Приедет поверитель, кладёт эталон на весы и глядит на стрелку. Ни разу у меня стрелка не соврала.
— Ты уж скажешь.
— А зерно чужое было. Совхозное. Чужое, дочка, всегда считать надо точнее, чем своё.
Вечером Жанна заглянула во времянку и повела носом.
— Валентина Тихоновна, вы бы железку эту с окна убрали. Свету не пропускает и вид неаккуратный.
Мать сняла гирю с подоконника и опустила в карман фартука. Фартук перекосило на сторону. Так она и ходила потом с перекошенным фартуком, и никто больше про гирю не спрашивал.
Жанне в тот вечер стало даже неловко, и она сама себе это объяснила. Она никого не выгоняла. Старуха сама привыкла к своей времянке, ей там сподручнее, у неё привычка. В доме ремонт, пыль, а у неё голова от краски. Всё делается для Егора, ребёнку нужна школа в райцентре, а не автобус в семь утра. И вообще она невестка хорошая — другие бы вообще в дом престарелых сдали.
Задаток за чужой дом
Покупателя звали Николай Павлович. Приехал он в среду, на белой машине, с сыном и с рулеткой.
Мерили долго. Обошли двор, залезли на чердак, постучали по стене под окном. Валентина Тихоновна стояла у времянки и смотрела.
— А бабушка тут при доме? — спросил Николай Павлович.
— Мать. К весне переедет, — сказал Виталий. — Вопрос решённый.
Кум Пётр свёл их за проценты и держал задаток у себя. Сто тысяч, при свидетелях, в пакете из-под сахара.
Валентина Тихоновна дождалась, пока белая машина уедет, и пошла в дом мимо гостей, за солью.
— Тридцать первого декабря, — сказала она в дверях. — Так, что ли, договорились?
— Мам, иди отдыхай.
— Я спрашиваю: тридцать первого?
— Ну тридцать первого. Что ты как маленькая.
В ту же неделю Виталий прикрутил на дверь времянки вертушку.
— Чтоб не хлопала, — сказал он. — А то ветром сорвёт.
Вертушка была снаружи.
Валентина Тихоновна вечером взяла отвёртку и перевесила её на свою сторону. Виталий назавтра перевесил обратно. Больше об этом не говорили ни он, ни она.
Егор написал тёте в город сам, коротко и с ошибками: «тёть Лар бабушке дров не наклоли, она в сарае щепки собирает, а папа сказал до нового года потерпит».
Двенадцать лет мальчишке, а сообразил раньше взрослых.
Раз в месяц, в первый вторник, Валентина Тихоновна ездила в райцентр автобусом в семь сорок. Возвращалась к обеду, с хлебом и с пачкой пшена, и говорила, что была у глазного. Жанна пожимала плечами: у стариков одно на уме — очередь да капли.
Виталий в те дни ходил довольный. Он посчитал: миллион девятьсот минус кредит, минус куму сто, минус двушка в райцентре — и выходило, что ещё останется на машину. Мать он не бросал. Ну а кто её бросал-то, скажите на милость? Мать он пристроит, и сестре нечего будет сказать. Все матери в деревне живут во времянках летом, и никто из этого трагедии не делает.
Гиря на праздничном столе
Шторы привезли к первому ноября, и Жанна позвала народ.
Стол накрыли в большой комнате, под новым натяжным потолком. Пришли Клавдия Мироновна с мужем, кум Пётр с женой, Жаннина мать из райцентра, двое Виталиных приятелей с работы. Николая Павловича позвали тоже — обмыть сделку, хоть она и не была ещё оформлена.
Лариса приехала утром и весь день молчала.
Мать посадили с краю, у прохода. Она надела тёмное платье, то самое, в котором ходила на родительские собрания, и фартук снимать не стала.
Клавдия Мироновна вошла последней и поставила у порога синий чайник со свистком.
— Валь, я твой принесла. Что он у меня стоит.
Ближе к горячему Виталий встал с рюмкой.
— Ну, раз все собрались. Мы тут с Жанкой решили. Дом мы подняли, вложились по полной, теперь он совсем других денег стоит. Задаток взят, Николай Павлович не даст соврать. Весной дом продаём, а мать в райцентр к бабушкам, там ей и веселее, и поликлиника рядом.
За столом одобрительно загудели. Кум Пётр сказал: правильно, чего в глуши сидеть.
Жаннина мать закивала: конечно, ей с бабушками веселее.
Валентина Тихоновна отодвинула тарелку. Достала из кармана фартука гирю и поставила её на середину стола, между салатом и графином. Стол дрогнул, вилки звякнули.
Разговор оборвался на полуслове. Жаннина мать так и осталась сидеть с ложкой салата.
— Виталя, — сказала она негромко. — Дом ты продать не сможешь.
Он засмеялся, но как-то в одиночку.
— Мам. Не при людях, а?
— При людях, — сказала она. — Тут все свои.
Она сунула руку под фартук и вынула сложенный вчетверо лист. Развернула его на скатерти, не торопясь, разгладила ладонью и повернула так, чтобы видел не только сын. Гербовая печать легла синим пятном под новой люстрой.
— Тут написано, чем ты за дом рассчитываешься, — сказала Валентина Тихоновна. — Не деньгами. Кровом, теплом, едой и уходом. И что живу я в доме до конца. И что без моего слова дом не продать.
Николай Павлович надел очки и придвинулся.
— Это у вас содержание с иждивением?
— Оно самое.
— А в реестре отметка стоит?
— Стоит, — сказала мать. — Пятое августа, две тысячи двадцатого. Я в первый вторник каждого месяца в контору езжу, справляюсь. Не к глазному я езжу, Ларочка.
Кум Пётр поставил рюмку и медленно отодвинул её от себя. Он держал в кармане чужие сто тысяч, и в кармане они вдруг стали горячими.
— Виталь, — сказал он. — Ты мне что говорил? Ты говорил — чисто.
— Да чисто всё! Мам, ты что творишь!
Виталий тянулся к листу, читал одну строчку, возвращался к ней снова и водил пальцем по скатерти, мимо бумаги, будто искал место, где написано иначе.
— Клавдия, — сказала мать. — Скажи при людях: я к тебе с чайником хожу?
Клавдия Мироновна поглядела в скатерть.
— Ходит. С мая через день.
— А дрова я у кого беру?
— У Кольки. За две тысячи, я сама рядом стояла.
Валентина Тихоновна положила ладонь на гирю и подвинула её на сантиметр к сыну.
— Свет мне режут. Плитку отключают. Дверь мою на вертушку снаружи закрыли. Комод мой из горницы вынесли. Вот это, Виталя, и есть неисполнение. Не крик, не скандал. Просто мера.
— Мам, это же формальность была!
— Это условие.
Жанна поднялась так резко, что стул скрипнул по ламинату.
— Валентина Тихоновна! Вы соображаете, что вы делаете? Мы полгода ремонт тянули!
— В моём доме тянули, — сказала мать. — Стену ломать я тебя не просила.
— Виталик, скажи ей!
Виталий не сказал ничего. Он сидел красный, с рюмкой в руке, и рюмка мелко звенела о столешницу.
Лариса встала.
— Мам. Пять лет. Ты и мне не сказала?
— И тебе, — ответила Валентина Тихоновна. — И денег твоих не брала. Ни рубля, ни обогревателя. Чтоб никто потом не сказал, что старуху дочь содержит, а сын, значит, ни при чём. Я, Ларочка, зерно всю жизнь принимала. У меня привычка: пока не взвешено — не записываю.
Егор дёрнул отца за рукав.
— Пап. А бабушка правда в сарае щепки собирает.
Жаннина мать шепнула: «Пойдём, Жанночка», — и они вышли в сени.
Валентина Тихоновна сложила лист вчетверо и убрала обратно под фартук. Взяла гирю обеими руками и поставила её к себе на колени.
— До Нового года, — сказала она. — Или живёшь и делаешь, как в бумаге записано, или в конторе подписываем возврат. Кричать я не буду и в суд не побегу, если по-хорошему.
Тридцать дней на сборы
Николай Павлович уехал в тот же вечер, не доев.
В понедельник он прислал сына за задатком. Кум Пётр вынес деньги во двор, в том же пакете, и долго стоял у машины, объясняя, что он тут ни при чём и что его самого обвели.
— Петя, — сказала ему Валентина Тихоновна через забор. — Ты проценты свои вперёд не считай. Считай после.
Жанна начала собираться во вторник. Угловой диван цвета кофе с молоком не пролез в дверь ни боком, ни на попа. Его пилили ножовкой во дворе, при всей улице, и Жанна кричала грузчикам, что они криворукие.
Виталий приходил каждый день и садился во времянке на табуретку.
— Мам. Ну куда я теперь с кредитом.
— Работай. Ты мужик здоровый.
— Мам, я же не со зла. Я думал, тебе тут лучше.
— Я знаю, что ты думал. Ты и сейчас так думаешь.
Он молчал, крутил в руках отвёртку. Потом вышел и отвинтил с двери вертушку. Отверстия от шурупов замазал белым и вытер палец о штанину.
Возврат подписали двадцать третьего декабря, в конторе над сбербанком. Валентина Тихоновна расписалась школьной прописью, с завитком, как расписывалась в ведомостях тридцать один год. Виталий расписался и остался сидеть, глядя в стол, пока его не позвали.
Ремонт остался матери. Пластиковые окна, натяжной потолок, ламинат.
— Ну и хорошо, — сказала она Ларисе. — Внуку достанется, не чужому.
Тридцать первого декабря Валентина Тихоновна ночевала в доме. Печку она топила сама, легла в двенадцатом часу и впервые за семь месяцев спала до восьми.
Чайник на две чашки
С того новоселья прошло полгода.
В мае Лариса приехала на выходные и застала мать в саду. Табличку с калитки сняли, но две дырки от шурупов остались, и мать замазала их варом от яблонь.
Гиря стояла на подоконнике в большой комнате, на солнце, надраенная золой. Под ней лежали бумажные пакетики с семенами, подписанные карандашом: морковь тёмная, астры от Клавдии.
Егор ездит к бабушке сам, каждую субботу, автобусом в девять пятнадцать. В его комнате снова стоит комод.
Виталий приезжает по субботам тоже. Не всегда. В феврале он молча перекопал снег от крыльца до дороги и уехал, не заходя. В апреле поправил забор с северной стороны, отказался от денег и опять уехал.
В то майское утро он колол дрова у забора. Валентина Тихоновна видела его в окно. Она поставила на плиту синий чайник со сколотым носиком и достала из буфета две чашки.
Чайник засвистел. Мать сняла его с плиты и посмотрела в окно.
Сын складывал поленья в поленницу, ровно, комель к комлю, как отец учил.
Она у сына ничего не отняла — она вернула себе своё место за столом.
Пустили бы вы такого сына обратно за свой стол — или закрыли бы калитку навсегда?
В четверг на канале: «Тебе там делать нечего, там грязь», — годами говорил муж про свой гараж. Однажды жена всё-таки заглянула под верстак.
