Галина вернулась из командировки на день раньше. Дверь была не заперта, в прихожей стояли чужие босоножки. Она не устроила скандал. Она сделала кое-что другое.
Босоножки были красные, с тонкими ремешками и потёртой пряжкой на левой. Тридцать седьмой размер. Галина носила тридцать девятый.
Она поставила чемодан у порога и какое-то время просто смотрела на эту обувь. В квартире горел свет, из комнаты доносился телевизор. Обычный вечер четверга, если не считать чужих босоножек.
Поезд пришёл на четыре часа раньше. Командировку в Тулу свернули за два дня вместо трёх: заказчик подписал акт без замечаний, и Галина решила не оставаться на лишнюю ночь в гостинице с продавленным матрасом. Купила билет на ближайший. Не предупредила.
Теперь стояла в собственной прихожей и чувствовала запах духов. Не своих. Что-то цветочное, приторное, с нотой ванили.
— Лёш, — позвала она негромко.
Телевизор замолчал. Потом зашуршало, торопливо, как крысы в стенах.
Он вышел в коридор босиком, в домашних штанах и футболке. Лицо было такое, будто его окатили холодной водой. Рот приоткрыт, глаза бегают.
— Галь… Ты же завтра должна была…
— Раньше отпустили.
Она не повысила голос. Просто сняла куртку, повесила на крючок и прошла на кухню. Чайник стоял на плите, ещё тёплый. Две чашки на столе. В одной остатки чая с молоком. Галина пила чай без молока. Лёша тоже.
Руки сами потянулись к крану. Она открыла воду, сполоснула свою кружку, ту самую, синюю, с надписью «Тула», привезённую из прошлой командировки. Налила воды. Выпила стоя, не садясь.
Из комнаты вышла девушка.
Галина увидела её боковым зрением, не поворачивая головы. Невысокая, темноволосая, лет двадцати пяти. Узкие плечи, длинная шея, на запястье тонкий браслет. На ней была футболка Лёши, та серая, с фестиваля, до колен.
Девушка остановилась в дверном проёме кухни, босая на холодном линолеуме.
— Здравствуйте, — сказала она.
Галина поставила кружку в раковину.
— Здравствуйте.
Лёша стоял за спиной девушки и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь три этажа до подвала. Адамово яблоко дёргалось вверх-вниз. Пальцы мяли край футболки.
— Галь, я сейчас всё объясню…
— Не надо.
Она достала из шкафа третью чашку. Белую, с трещиной на ручке, для гостей. Поставила на стол рядом с двумя другими. Налила из чайника. Вода была уже едва тёплая.
— Садитесь, — сказала Галина и показала на табуретку.
Девушка не двинулась. Посмотрела на Лёшу. Тот молчал.
— Я серьёзно. Садитесь. Чай стынет.
Её звали Вика. Это Галина выяснила через четыре минуты молчания, когда все трое сидели за кухонным столом и слушали, как тикают часы над холодильником.
— Вика, вы работаете или учитесь?
— Работаю. В салоне красоты. Мастер по ногтям.
Голос тихий, чуть хриплый. Пальцы обхватили чашку, ногти идеальные, бледно-розовые, с белым кончиком. Профессиональная деформация.
Лёша сидел как на допросе. Спина прямая, руки на коленях. Он ждал скандала. Галина это видела по тому, как он поджимал губы. За двенадцать лет она изучила каждую его гримасу.
Но скандала не было.
— А сколько вам лет, если не секрет?
— Двадцать шесть.
Двенадцать лет разницы. Галине тридцать восемь. Она это посчитала машинально, как считают сдачу в магазине.
— Давно вы с Алексеем знакомы?
Вика быстро глянула на него. Он не шевельнулся.
— Два месяца.
— Понятно.
Галина отпила из кружки. Вода без заварки, просто тёплая вода. Она даже не положила пакетик. Но пила спокойно, будто это лучший чай в её жизни.
Лёша наконец не выдержал.
— Галь, ну что ты делаешь?
— Пью чай.
— Ты же понимаешь…
— Я всё понимаю, Лёш. Сиди.
Он сел обратно. Вика смотрела на неё с выражением, которое Галина узнала. Не страх и не стыд. Растерянность. Девушка ожидала крика, слёз, битой посуды. А получила чай и вопросы про работу.
Это сбивало с толку. Галина знала.
В девять вечера она пошла в ванную. Достала из чемодана зубную щётку, полотенце, пижаму. Умылась. Кремом намазала лицо, шею, руки. Каждое движение привычное, выверенное годами.
Из кухни доносился шёпот. Лёша что-то говорил Вике, быстро, нервно. Вика отвечала односложно. Галина не прислушивалась. Точнее, она слышала каждое слово, потому что стены в хрущёвке были тоньше картона. Но делала вид, что не слышит.
— Она ненормальная, — сказала Вика.
— Она не ненормальная. Она…
— Что?
— Я не знаю.
Галина посмотрела на себя в зеркало. Русые волосы, собранные резинкой. Тёмные круги под глазами от поезда. Морщинка между бровей, которая появилась два года назад и с тех пор не уходила. Рост сто семьдесят четыре, на два сантиметра выше Лёши, если она на каблуках. Поэтому она давно не носила каблуки.
Она вытерла лицо полотенцем и вышла.
— Я ложусь спать. Постельное бельё для гостей в шкафу, на верхней полке. Подушка запасная там же.
Лёша уставился на неё.
— Ты… серьёзно?
— Мне завтра на работу к восьми. Я устала с дороги.
И она пошла в спальню. Закрыла дверь. Легла.
Матрас был родной, мягкий, с вмятиной на её стороне. Подушка пахла её шампунем. Простыня прохладная, чуть жёсткая после стирки. Она легла на бок, подтянула колени и закрыла глаза.
Внутри всё горело. Но снаружи не дрогнуло ничего.
Она не спала. Конечно, не спала.
Лежала в темноте и слушала квартиру. Скрип дивана в гостиной. Шаги в коридоре. Щелчок выключателя в ванной. Шум воды. Потом тишина.
Вика осталась. Это Галина поняла по звукам: диван разложили, зашуршало одеяло, что-то упало на пол, мягкое.
Лёша не пришёл в спальню. Не постучал. Не попытался объяснить. Он лёг на кухне, на узкой софе, которую они купили для таких случаев, когда кто-то из них засиживался допоздна.
Три человека в двухкомнатной квартире на Кировоградской. Каждый в своём углу.
Галина перевернулась на спину и уставилась в потолок. Трещина над люстрой, которую Лёша обещал заделать с марта. Сейчас октябрь. Трещина стала длиннее.
Она думала о том, как утром чистила зубы в гостиничном номере в Туле и радовалась, что сегодня поедет домой. Как представляла: откроет дверь, поставит чемодан, Лёша выйдет навстречу, она скажет «привезла тебе пряник», он скажет «опять пряник», и они будут пить чай на кухне и она расскажет про заказчика, который говорит «ложи сюда» вместо «клади».
Пряник лежал в чемодане. Тульский, с белой глазурью, в картонной коробке. Она так и не достала его.
На часах двенадцать сорок. Потом час. Потом два.
За стеной, в гостиной, кто-то тихо плакал. Не Лёша. Вика.
Галина натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Крепче.
В пять утра она встала. Не потому что выспалась, а потому что лежать стало невозможно.
Кухня пахла застоявшимся чаем и чем-то чужим. Софа была пуста: Лёша куда-то переместился. Или не спал вовсе. Его куртки на вешалке не было.
Галина поставила чайник. Достала яйца из холодильника, масло, хлеб. Включила конфорку. Разбила два яйца на сковородку. Щелчок газа, шипение масла, запах горячего хлеба из тостера.
Она готовила завтрак так, будто это обычное утро. И в каком-то смысле оно было обычным. Те же стены, та же плита с пятном от убежавшего молока, тот же вид из окна на тополь во дворе, который никак не могли спилить.
Разница была в босоножках у порога. И в девушке на диване в гостиной.
Вика появилась в дверях кухни в семь минут седьмого. Уже одетая. Джинсы, свитер, волосы собраны. Лицо бледное, глаза красные. Она стояла и смотрела на Галину, которая намазывала масло на тост.
— Доброе утро, — сказала Галина.
Вика молчала. Потом села на табуретку. Ту же, что вчера.
— Вам яичницу?
— Нет… Спасибо.
— Чай?
— Можно воды.
Галина налила ей воды из фильтра. Поставила стакан на стол. Вика обхватила его обеими руками, как вчера чашку.
— Вы правда не будете кричать? — спросила Вика.
— Нет.
— Почему?
Галина откусила тост. Прожевала. Запила чаем.
— А толк?
Вика смотрела на неё так, будто впервые видела живого человека.
Они сидели на кухне вдвоём двадцать минут. Лёши не было. Ушёл рано, Галина нашла записку на холодильнике: «Я у Димки». Димка был его друг с работы, жил через два двора. Убежал.
Галина сложила записку и бросила в мусорное ведро.
— Он вам ничего не рассказывал обо мне? — спросила она, не поворачиваясь.
— Говорил, что вы в разводе.
Галина хмыкнула. Нет, не хмыкнула. Звук вырвался сам, короткий, глухой, будто кашлянула.
— В разводе.
— Да. Сказал, что живёте раздельно. Что квартира его.
Она опёрлась о столешницу. Кольцо на безымянном пальце блеснуло под лампой. Обручальное. Она никогда его не снимала, даже когда мыла посуду.
— Видите кольцо?
Вика посмотрела. Кивнула.
— Двенадцать лет. Сын Тимофей, девять лет, сейчас у моей мамы в Калуге на осенних каникулах. Квартира куплена на мои деньги, материнский капитал и ипотеку, которую я выплачиваю одна, потому что Лёша работает за тридцать тысяч и считает, что этого хватает.
Она говорила ровно, без нажима. Как зачитывала бы список покупок.
— Он не в разводе. Мы не живём раздельно. И квартира не его.
Вика поставила стакан на стол. Вода качнулась, но не пролилась.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что вы имеете право знать, во что вляпались.
Вика опустила глаза. Браслет на запястье дрожал мелко, почти незаметно. Но Галина видела.
— Я не знала.
— Верю.
И она правда верила. В голосе Вики не было наглости, только усталость и что-то похожее на тошноту. Та самая тошнота, когда понимаешь, что тебя обвели вокруг пальца, и не кто-то далёкий, а человек, которому ты доверилась.
Галина знала это чувство. Изнутри.
В четверть восьмого Вика ушла в гостиную и начала собирать вещи. Галина слышала из кухни: щёлкнула застёжка сумки, зашелестела ткань, скрипнул пол.
Она мыла посуду. Три чашки, две тарелки, сковородку. Горячая вода, губка, немного средства с запахом лимона. Пена в раковине.
Она тёрла сковородку и думала про Лёшу.
Не про Вику. Вика была не главная. Вика была следствие. Причина сидела у друга Димки и, скорее всего, придумывала версию, как всё объяснить.
Она тёрла сковородку и вспоминала, как три года назад нашла в его телефоне переписку с какой-то Настей. Тогда был скандал. Крик, слёзы, разбитая тарелка, обещания, букет роз на следующий день. Розы простояли неделю. Лепестки подсохли, она их выбросила, и через месяц всё забылось. Или не забылось, а легло на дно, как песок в банке с водой: не видно, пока не тряхнёшь.
Теперь тряхнули.
И песок поднялся, но Галина больше не собиралась ждать, пока он осядет.
Она поставила чистую сковородку на сушилку и вытерла руки.
Вика стояла в коридоре с сумкой через плечо. Босоножки уже на ногах. Красные, с тонкими ремешками.
— Я ухожу, — сказала она.
— Хорошо.
— Мне… жаль. Правда.
Галина прислонилась к дверному косяку. Посмотрела на эту девушку, двадцатишестилетнюю, с красными глазами и идеальными ногтями, которая стояла в чужой прихожей и не знала, куда деть руки.
— Вам не за что извиняться. Вас обманули. Меня тоже.
Вика кивнула. Потом повернулась, открыла дверь и вышла. Замок щёлкнул.
Галина постояла в прихожей ещё минуту. Посмотрела на место, где стояли красные босоножки. Осталась вмятина на коврике, едва заметная.
Она расправила коврик ногой.
Лёша вернулся в девять. Галина уже собиралась на работу: сумка, пальто, ключи.
Он зашёл тихо, как будто хотел прокрасться. Но в однокомнатной прихожей не спрячешься.
— Галь.
— Я на работу.
— Подожди. Нам надо поговорить.
— Надо.
Она застегнула пальто. Пуговица за пуговицей, сверху вниз. Четыре пуговицы.
— Но не сейчас.
— Когда?
— Когда я буду готова.
Он стоял перед ней и выглядел жалко. Щетина двухдневная, мешки под глазами, майка мятая. Рост сто семьдесят два. Когда-то она считала его красивым. У него были хорошие руки и мягкий голос, и он умел слушать, когда хотел. Проблема в том, что хотел он всё реже.
— Она ушла? — спросил он.
— Ушла.
— Что ты ей сказала?
— Правду.
Он дёрнулся, будто обожгло.
— Какую правду?
— Что мы не в разводе. Что квартира моя. Что у нас ребёнок.
Лёша прислонился к стене. Выдохнул.
— Зачем ты так?
— А как?
Он не ответил. Галина взяла сумку.
— Я вернусь в семь. Тимку из Калуги заберу в субботу. К субботе реши, где будешь жить.
Она сказала это буднично, как говорят «купи молоко» или «выключи свет». Но каждое слово было взвешено. Она репетировала их в голове с трёх часов ночи.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя принять решение. Ты взрослый человек.
Она открыла дверь и вышла. На лестнице пахло сыростью и чьими-то щами. Лампочка на площадке снова перегорела, и она спускалась по ступенькам в полутьме, считая этажи: пятый, четвёртый, третий.
На втором она остановилась. Прижалась лбом к холодным перилам.
Постояла так секунд тридцать.
Потом выпрямилась и пошла дальше.
На работе её спросили, как Тула. Она сказала: пряники хорошие. Все засмеялись. Она тоже. Потом открыла рабочую почту и утонула в письмах, и на два часа это было спасение.
В обед она вышла на улицу. Октябрь, холодно, ветер гонял листья по асфальту. Она купила кофе в автомате у метро, горький, из картонного стаканчика, и стояла с ним возле урны, потому что скамейка была мокрая.
Позвонила мама.
— Галинка, Тима просит остаться до воскресенья. У них там с Костей какой-то проект из каштанов, не хочет бросать.
— Пусть останется.
— У тебя голос усталый.
— Поезд рано пришёл.
— А Лёша как?
— Нормально.
Мама помолчала. У неё был особый талант молчать с интонацией. Галина чувствовала этот взгляд через телефон: прищуренный, внимательный, материнский.
— Мам, всё хорошо. Правда.
— Ладно.
Она убрала телефон. Кофе остыл. Выбросила стаканчик и вернулась в офис.
За компьютером поймала себя на том, что смотрит в экран и не видит букв. Курсор мигал на середине таблицы, и она не помнила, какую цифру хотела вписать.
Вспомнила чужие босоножки. Красные, с потёртой пряжкой.
Вспомнила, как Вика сидела на табуретке в футболке Лёши и обхватывала чашку обеими руками. Молодая. Растерянная. С браслетом на запястье.
И Галине стало жаль. Не себя. Вику.
Потому что Вика была на двенадцать лет моложе, а уже сидела на чужой кухне с чужим мужчиной, который врал им обеим. И разница между ними была только в том, что Галина это уже проходила. А Вика проходила впервые.
Она вписала цифру в таблицу и продолжила работать.
Вечером квартира встретила её тишиной. Лёши не было. На столе в кухне записка, вторая за день: «Поживу у Димки пока. Позвоню».
Почерк торопливый, буквы кривые. Он всегда плохо писал от руки.
Галина сняла пальто, повесила на крючок. Разулась. Прошла по квартире медленно, как будто впервые.
Гостиная. Диван сложен, плед аккуратно свёрнут. Вика убрала за собой. На журнальном столике стоял стакан с водой, нетронутый.
Спальня. Кровать так и осталась разобранной с утра. На тумбочке будильник, книжка, крем для рук. Всё её.
Ванная. Его бритва на полке, зубная щётка в стаканчике. Шампунь, который она покупала, потому что он сам никогда не помнил.
Она открыла шкаф в коридоре. Половина его вещей на месте. Куртка зимняя, ботинки, рубашки. Забрал немного.
Галина закрыла шкаф и пошла на кухню. Поставила чайник. Достала из чемодана тульский пряник в картонной коробке. Открыла. Отломила кусок.
Пряник был жёсткий, подсохший. Начинка слиплась. Она жевала его, запивая чаем, и смотрела в окно на тополь, который никак не могли спилить.
Потом достала телефон. В сообщениях было пусто: ни от Лёши, ни от кого. Она открыла контакты, пролистала до буквы М. Мама. Палец завис над кнопкой вызова.
Не нажала.
Вместо этого открыла заметки и начала писать. Не письмо и не пост в соцсети. Список. Обычный список, какой пишут перед походом в магазин.
Только в этом списке были другие пункты.
Позвонить юристу. Узнать про раздел квартиры. Забрать документы из ящика Лёшиного стола. Переоформить автоплатёж по ипотеке. Забрать Тиму в субботу. Купить ему новые кроссовки, старые жмут.
Она писала ровным почерком, буква за буквой, пункт за пунктом. Пальцы не дрожали. Экран светился в полутёмной кухне.
Когда список закончился, она перечитала его. Двенадцать пунктов. Ни в одном не было слова «Лёша».
Он позвонил через три дня.
— Галь, нам надо поговорить.
— Приезжай в субботу после двух. Тима будет у Кости на дне рождения.
— Ладно.
Пауза. Она слышала, как он дышит. Тяжело, через нос.
— Ты как?
— Нормально.
— Галь…
— В субботу, Лёш.
Она положила трубку и поняла, что не почувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни облегчения. Ноль на шкале. Как будто звонил коллега по работе уточнить время встречи.
Это её напугало больше всего.
В пятницу вечером она забрала Тиму из Калуги. Он влетел в машину с рюкзаком, набитым каштанами, и проект из каштанов вывалился на заднее сиденье вместе с клеем, палочками и обрывками бумаги.
— Мам, мы с Костей сделали крепость! Смотри, вот башня, вот ров, вот мост!
— Красивая.
— А папа дома?
— Папа у дяди Димы.
— Опять?
Галина посмотрела в зеркало заднего вида. Тима сидел, прижимая к себе каштановую крепость. Тёмные глаза, веснушки на носу, передний зуб только начал расти, и улыбка от этого получалась кривая, с дыркой.
— Тим, папа некоторое время поживёт отдельно.
— Почему?
— Нам нужно кое-что решить. Взрослое.
— Вы поругались?
Она вела машину и чувствовала, как пальцы стискивают руль. Белые костяшки. Она ослабила хватку.
— Не совсем. Но мы разберёмся.
— Ладно.
Он сказал «ладно» и вернулся к крепости. Детская адаптация. Мгновенная и пугающая.
Они ехали по трассе, за окном тянулись поля, жёлтые и бурые, и редкие перелески. Небо было серое, низкое, октябрьское. Дворники размазывали по стеклу мелкий дождь.
— Мам.
— Что?
— А пряник привезла?
— Привезла.
— Тульский?
— Тульский.
— С начинкой?
— С начинкой. Подсох немного.
— Ничего. Я размочу в молоке.
Она улыбнулась. Первый раз за четыре дня.
Суббота. Два часа. Тима ушёл к Косте. Галина сидела на кухне в чистой блузке, с убранными волосами, с чашкой чая.
Лёша пришёл ровно в два. Позвонил в дверь, хотя ключи у него были. Это её зацепило. Мелочь, а зацепило.
Она открыла.
Он стоял на пороге с пакетом. В пакете были розы. Она увидела зелёные стебли, торчащие из бумаги.
— Заходи.
Он зашёл, поставил пакет в прихожей. Розы не достал. Разулся, прошёл на кухню.
Они сели друг напротив друга. Как вчерашние утренние переговоры, только теперь вместо Вики был он сам.
— Галь, я облажался.
Она молчала.
— Я не знаю, что на меня нашло. С Викой… это было глупо. Я понимаю.
— Понимаешь.
— Да.
— А с Настей три года назад тоже понимал?
Он дёрнулся. Не ожидал.
— Это другое было.
— Чем другое?
— Там просто переписка.
— А тут что? Книжный клуб?
Он опустил глаза. Провёл ладонью по столу, как будто стирал что-то невидимое.
— Я хочу вернуться домой.
— Я знаю.
— И?
— И я не хочу, чтобы ты возвращался.
Он поднял голову. Глаза мокрые, подбородок дрожит. Галина видела это и чувствовала, как что-то внутри скручивается, больно, туго. Но руки лежали на столе спокойно. Она контролировала их.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за одного раза?
— Из-за двух. И из-за всего остального.
— Какого остального?
Она встала, подошла к окну. Тополь во дворе качался на ветру, ветки скребли по карнизу соседского балкона.
— Лёш, ты последние пять лет приходишь домой, садишься на диван и включаешь телевизор. Я готовлю. Я мою. Я вожу Тиму к врачу, на секцию, к репетитору. Я плачу ипотеку. Я чиню кран, когда он течёт, потому что ты говоришь «завтра», а завтра не наступает.
Она не повышала голос. Говорила так же ровно, как утром, когда перечисляла Вике факты.
— Я не жалуюсь. Я перечисляю. Чтобы ты услышал.
— Я слышу.
— Не перебивай. Три года назад были сообщения Насте. Я устроила скандал, ты принёс розы, мы «помирились». Знаешь, что изменилось после?
— Что?
— Ничего. Ни одна вещь.
Он молчал. За окном тополь скрипнул особенно громко.
— Ты снова сидел на диване. Я снова платила ипотеку. Ты снова говорил «завтра». И я снова делала вид, что всё нормально, потому что мне было проще притвориться, чем признать.
— Признать что?
— Что я одна. Давно. В этом браке я одна.
Он ушёл в четыре. Розы остались в пакете в прихожей. Галина отнесла их на помойку, не разворачивая.
Вечером она сидела на полу в коридоре и разбирала шкаф. Его вещи в одну сторону, её в другую. Рубашки, свитера, носки. Каждый предмет пах по-своему. Одеколон, стиральный порошок, его пот.
Она складывала аккуратно, стопкой, как в магазине. Ни одной вещи не бросила, не скомкала. Руки работали ровно.
На дне шкафа нашла коробку из-под обуви. Открыла. Фотографии. Свадьба, Тима маленький, отпуск в Анапе, Новый год у мамы. Она перебирала их, одну за другой.
На одной они стояли на набережной, оба загорелые, она в белом сарафане, он обнимал её за плечи. Тиме был год, он сидел в коляске и жевал панамку.
Галина долго смотрела на этот снимок. Потом положила обратно в коробку. Коробку поставила на верхнюю полку, за полотенца.
Фотографии были для Тимы. Не для неё. Не для Лёши. Для мальчика, который однажды вырастет и спросит, какими были его родители, когда любили друг друга.
Недели потянулись одна за другой. Ноябрь, потом декабрь. Лёша забирал Тиму по выходным, привозил обратно к вечеру воскресенья. Они общались сухо, по делу: расписание, уроки, куртка, сменка.
Галина позвонила юристу. Встретилась. Узнала то, что нужно было узнать.
Ипотеку переоформили. Это заняло месяц и стопку бумаг.
Мама приехала на выходные, помогала с Тимой. Ни о чём не спрашивала. Готовила борщ, гладила рубашки, перед сном садилась на кухне и пила чай. Галина садилась рядом.
— Мам.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— Что не спрашиваешь.
Мать посмотрела на неё. Глаза тёмные, в мелких морщинах вокруг. Шестьдесят один год, рост сто шестьдесят три, руки сильные, натруженные.
— Спрошу, когда будешь готова. Не раньше.
Галина кивнула и отвернулась к окну. Тополь за стеклом уже облетел. Голые ветки чертили по серому небу.
В январе она получила повышение. Не ожидала, не просила. Руководитель вызвал в кабинет и сказал: вы хорошо справляетесь, мы расширяем отдел, берите проект.
Галина кивнула и вышла. В коридоре прислонилась к стене. Стояла так полминуты. Потом пошла обратно за стол, открыла ноутбук и начала работать.
Вечером они с Тимой готовили ужин вместе. Он чистил картошку, криво, с толстыми очистками, но сам. Она резала лук и не плакала. Не от лука, вообще.
— Мам, а папа на Новый год придёт?
— Нет, Тим. Но вы увидитесь на каникулах.
— Ладно.
Опять «ладно». Его универсальное слово на все случаи. Она поймала себя на мысли, что Тима похож на неё в этом. Не показывать. Держать. Переваривать внутри.
Картошка жарилась на сковородке. Та самая сковородка, которую она мыла в то утро, когда Вика собирала вещи. Масло шипело, кухня пахла горячим и домашним.
Тима сидел за столом и делал уроки, посасывая карандаш. Каштановая крепость стояла на полке в его комнате, уже пыльная.
Галина перевернула картошку и посмотрела на свою руку. Безымянный палец. Полоска от кольца ещё была видна, чуть светлее остальной кожи.
Кольцо лежало в шкатулке на полке. Она сняла его в ноябре, тихо, буднично, как снимают часы перед душем.
Полоска побледнеет к весне. Или к лету. Это не важно.
Она разложила картошку по тарелкам, поставила на стол, села напротив сына.
— Ешь, пока горячая.
— Мам, а можно кетчуп?
— Можно.
Он полил картошку кетчупом, густо, с краёв стекало на тарелку. Она не сделала замечание.
За окном шёл снег. Первый в этом году, мягкий, крупными хлопьями. Тополь во дворе стоял белый, непривычный, как будто его подменили.
Галина ела картошку и смотрела на снег. Горячая, с корочкой, с кетчупом, который Тима капнул и на её тарелку тоже.
Хорошая картошка.
Хороший вечер.
Маленький, обычный, свой.
