Марина третий раз пыталась застегнуть молнию на боку и третий раз бросала это дело на середине. Платье лежало в шкафу два года – красное, с глубоким вырезом на спине, купленное в порыве на распродаже и ни разу не надетое. Один раз она уже доставала его прошлой осенью, подержала перед собой у зеркала и повесила обратно, решив, что это не для дня рождения свекрови, а для какого-то другого случая, который всё не наступал.
– Серёж, помоги с молнией, – крикнула она в коридор.
Сергей вошёл в комнату, держа в одной руке телефон, в другой – рубашку на плечиках, и не сразу посмотрел на неё. Когда посмотрел – задержался на секунду дольше, чем обычно.
– О, – сказал он. – Новое?
– Старое. Просто раньше не надевала.
Он подошёл, застегнул молнию – не с первого раза, ткань цеплялась – и тут же вернулся к рубашке, которую вешал на дверцу шкафа.
– Мы во сколько выходим? Мама писала, что стол в шесть.
– В полшестого, если найдём, где припарковаться.
Марина повернулась к зеркалу боком, потом ещё раз, одёрнула подол. Платье село так, как она и надеялась – плотно, но не вызывающе, с длинным рукавом, который она специально выбирала именно из-за рукава, чтобы не выглядело, будто она старается казаться моложе. Она достала из шкафа светлый кардиган, длинный, до середины бедра, накинула поверх.
– Так лучше, – сказала она не то себе, не то мужу.
– Что лучше? – он застёгивал пуговицы на рубашке, глядя в свой телефон, лежащий на комоде.
– Ничего. Ты галстук наденешь или так?
– Мама скажет, что я неуважительно оделся, если без галстука. Хотя она в любом случае что-нибудь скажет.
Он усмехнулся своей шутке, не заметив, что Марина в этот момент замерла у зеркала с расчёской в руке. Она отложила расчёску, взяла телефон, полистала фотографии за прошлый месяц – просто чтобы занять руки, – потом убрала телефон в сумку.
– Игорь звонил, спрашивал, довезти ли торт или мама сама испечёт, – сказал Сергей, завязывая шнурки, сидя на краю кровати. – Я сказал, довезём.
– Какой торт?
– Она вроде просила «Наполеон», как в прошлый раз.
– В прошлый раз он у неё подгорел, и она сказала, что это я плохо взбила крем.
– Марин, ну сколько можно, – он поднял голову, но тут же снова опустил, завязывая второй шнурок. – Она забыла уже, наверное.
Марина не ответила. Она застегнула ремешок босоножек, встала, прошлась до двери и обратно – проверяя, не жмут ли. Не жали. В прихожей она снова посмотрела на себя в зеркало у входа, длинное, во весь рост, единственное место в квартире, где было видно сразу и платье, и кардиган, и то, как это всё вместе выглядит.
– Норм? – спросила она.
Сергей как раз обувался, стоя на одной ноге, и на секунду задержал дыхание, балансируя.
– Норм, – сказал он, не глядя. – Идём, а то опоздаем, и мама начнёт звонить.
В машине она держала на коленях коробку с тортом, придерживая крышку, чтобы не съехала на поворотах. Сергей включил радио, потом выключил, сказал что-то про пробку на набережной, потом замолчал. Марина смотрела в окно и поправляла воротник кардигана – то поднимала его выше, то опускала, как будто не могла решить, насколько закрытой хочет быть, пока не приедет на место.
***
У подъезда свекрови она вышла из машины первой, придержала дверь бедром, чтобы не помять платье о край сиденья. Сергей забрал торт, пошёл вперёд, и она догнала его уже у самого подъезда, там, где под козырьком было темнее и никто не мог разглядеть, как она на ходу расстёгивает и снова застёгивает верхнюю пуговицу кардигана.
Дверь квартиры была приоткрыта – так делали всегда, чтобы гости не звонили. В прихожей уже стояли чужие туфли, слышался смех, звон посуды, кто-то передвигал стулья. Валентина Ивановна вышла навстречу в переднике поверх нарядного платья, обняла сына, потом Марину – коротко, вскользь, – и, отступив на шаг, посмотрела на неё сверху вниз, задержав взгляд на кардигане чуть дольше, чем на лице.
– Проходите, проходите, – сказала она, разворачиваясь обратно в комнату. – Тётя Зина уже спрашивала, где вы.
Марина сняла туфли, поставила их ровно у стены, рядом с чужими, и первой шагнула в комнату, где за длинным столом, уставленным салатами в одинаковых стеклянных мисках, сидели человек десять родственников, и все, как по команде, на секунду обернулись на звук её шагов.
За столом её усадили между тётей Зиной и двоюродной сестрой Сергея, Олей, которая сразу же начала показывать фотографии ремонта в новой квартире, листая телефон и не дожидаясь реакции. Марина кивала, говорила «красиво», подливала себе воды.
Валентина Ивановна сидела во главе стола, разливала гостям вино, следила, чтобы тарелки не пустовали, и то и дело поглядывала в сторону Марины – не прямо, а искоса, как будто примеряясь.
– Марин, а ты не замёрзнешь в этом кардигане? – спросила она, когда разговор за столом чуть затих. – У нас тепло, можно снять.
– Мне нормально, – ответила Марина и потянулась за салатом, которого и так было полно на тарелке.
– Ну как знаешь. Просто у меня в комнате жарко, отопление ещё не отключили.
Сергей, сидевший напротив, через два человека, разговаривал с дядей про ремонт машины и, кажется, не слышал этого обмена репликами.
Через какое-то время тётя Зина, разливая по бокалам компот, спросила у Марины про работу, и та начала рассказывать – коротко, без подробностей, – про новый проект, который взяла в марте. Валентина Ивановна, не дослушав, перебила:
– А я думала, ты уже собираешься на пенсию заранее выходить, у вас же сейчас можно.
– Мне сорок семь, – сказала Марина. – Рано ещё!
– Ну ты выглядишь моложе, я не поэтому, – Валентина Ивановна улыбнулась, разливая ещё вина себе и соседке. – Просто в вашем возрасте некоторые уже отдыхают.
Марина промолчала, отпила воды. Оля рядом снова ткнула её в бок, показывая новую фотографию – теперь плитки в ванной, – и Марина заставила себя посмотреть на экран и что-то ответить.
Разговор перетёк на другие темы – кто-то вспомнил, как в прошлом году ездили на дачу, кто-то спорил про футбол, дядя Витя рассказывал длинный анекдот, который никто не дослушал до конца, потому что все начали спорить, слышали они его уже или нет. Марина немного расслабилась, сняла с колен салфетку, положила рядом с тарелкой, потянулась за хлебом.
Именно в этот момент, когда пауза за столом случайно совпала с тем, что несколько разговоров одновременно затихли, Валентина Ивановна, глядя на Марину через весь стол, произнесла – не тихо, не украдкой, а так, чтобы все услышали:
– В твоём возрасте уже не носят такие вещи!
Она кивнула на платье, на ту часть, что виднелась из-под расстёгнутого кардигана – Марина в какой-то момент всё же его расстегнула, стало жарко от вина и разговоров.
За столом стало тихо. Тётя Зина замерла с ложкой над тарелкой. Оля отложила телефон. Кто-то из мужчин на другом конце стола начал было говорить и осёкся на середине слова.
Сергей поднял голову. Он смотрел то на мать, то на Марину, то опускал взгляд на свою тарелку, потом снова поднимал – и было видно, что он не знает, куда деть глаза, потому что смотреть на мать значило соглашаться, а смотреть на жену значило что-то сказать, а сказать он не мог придумать что.
– Мам, – начал он, но не закончил.
Валентина Ивановна невозмутимо продолжала есть, будто ничего особенного не произнесла.
– Я же не в обиду, – добавила она, не поднимая головы от тарелки. – Просто по-честному говорю. Кто ж тебе скажет, если не я?
Марина сидела неподвижно секунду, может, две. Потом отодвинула стул – не резко, но так, что ножки скрипнули по паркету громче, чем нужно, – встала, взяла сумку, лежавшую на соседнем стуле, и, не сказав ни слова, пошла к выходу из комнаты.
– Марин, – окликнула её тётя Зина неуверенно.
– Ты куда? – спросила Оля.
Марина не ответила. В прихожей она надела туфли, не глядя, зацепилась каблуком за коврик, чуть не потеряла равновесие, выправилась рукой об стену. За спиной послышался шум отодвигаемых стульев, чей-то голос – кажется, дяди Вити – сказал: «Ну вот, началось», и кто-то шикнул на него.
Сергей появился в прихожей следом, но не сразу – секунд через десять, за которые он, видимо, успел сказать матери что-то или, наоборот, ничего не сказать. Он стоял у двери в комнату, держась за косяк, и смотрел, как Марина застёгивает кардиган.
– Ты серьёзно сейчас уходишь? – спросил он тихо, чтобы не услышали из комнаты.
– Серьёзно.
– Может, не надо так, при всех…
– При всех она это и сказала! – ответила Марина, открывая входную дверь. – Я подожду в машине.
Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка, что почему-то было хуже, чем если бы она хлопнула изо всех сил.
Марина сидела в машине, откинув голову на подголовник, и смотрела на подъезд свекрови сквозь лобовое стекло. Свет в окнах на третьем этаже горел ровно, доносился приглушённый гул голосов – там, видимо, уже забыли про паузу и вернулись к салатам. Она достала телефон, открыла его, закрыла, положила на колени экраном вниз.
Сергей вышел минут через пятнадцать с пакетом, в который мать, видимо, успела сунуть остатки торта. Сел за руль, пристегнулся, завёл машину, но с места не тронулся, держа руки на руле.
– Мама просила извиниться, – сказал он, глядя вперёд, на кирпичную стену соседнего дома.
– Она сама так сказала или это ты придумал?
– Она сказала «пусть не обижается, я же по-доброму». – Он выдохнул, потёр переносицу. – Ты же знаешь, какая она.
– Знаю. – Марина застегнула ремень, хотя машина ещё стояла. – Поехали.
Он тронулся, свернул на набережную, где в это время было пусто, включил дальний свет, тут же выключил обратно на ближний, когда навстречу мелькнули фары. Марина смотрела в окно на редкие фонари, на отражение салона в тёмном стекле – своё лицо, его профиль рядом…
– Ты могла бы просто промолчать, – сказал он через какое-то время, не выдержав тишины. – Она же не со зла!
– Со зла, не со зла – какая разница. – Марина повернулась к нему. – Ты сидел и смотрел то на неё, то на меня. И ни слова не сказал, Сереж!
– А что я должен был сказать? При всех устроить скандал матери?
– Ты мог сказать «мам, хватит». Три слова.
Сергей промолчал, включил поворотник. Марина отвернулась к окну.
– Она так двадцать лет говорит! – сказала она тише. – Про мою причёску, про то, что я готовлю не так, как готовила твоя бабушка, про то, что я слишком громко смеюсь. И ты двадцать лет вот так же молчишь, а потом говоришь мне, что она не со зла! Мне надоело!
– Марин, ну не сейчас!
– А когда? – она посмотрела на него в упор, но он не отрывал взгляда от дороги. – Мы каждый раз так делаем. Она что-то скажет, я обижусь, ты скажешь «не сейчас», и мы едем домой молча…
Он ничего не ответил. До дома доехали в тишине, только один раз он включил радио – какую-то музыкальную станцию, – и она через минуту сама протянула руку и выключила, не сказав ни слова. Он не стал включать снова.
Дома Марина сразу прошла в спальню, сняла кардиган, повесила на спинку стула и стала расстёгивать молнию платья, не сумев дотянуться до самого верха. Постояла секунду перед зеркалом, потом всё-таки справилась сама, вывернув руку, хотя обычно в таких случаях звала мужа.
Сергей заглянул в комнату, остановился в дверях.
– Помочь?
– Я сама.
Он кивнул, ушёл на кухню. Марина слышала, как он открывает холодильник, что-то передвигает внутри, закрывает. Она переоделась в домашнее, села на край кровати, взяла телефон – там было сообщение от Оли: «Ты как? Мама Серёжи весь вечер потом бухтела, что ты драму устроила». Марина прочитала, не ответила, отложила телефон экраном вниз.
***
На следующей неделе они собирались на дачу – обычно на майские туда ехали вчетвером, вместе с Валентиной Ивановной, она любила покомандовать посадками, а Сергей потом неделю пропалывал грядки под её руководством. В этом году Марина, когда муж спросил, берут ли они с собой мать, просто сказала: «Спроси сам, я не буду ей звонить».
– Ты чего? Ты же всегда сама с ней договариваешься про дачу, – удивился он, стоя в дверях кухни с чашкой в руке.
– В этот раз не буду.
– Почему?
– Потому что не хочу, – она пожала плечами и вышла из комнаты, оставив его стоять с чашкой чая в руках.
Он позвонил матери сам, договорился на субботу, а Марина в этот день сказала, что у неё дела – придумала клиента, с которым нужно встретиться, хотя никакого клиента не было. Осталась дома одна, сходила в магазин, купила себе кофе навынос…
Через две недели у Сергея был день рождения на работе, коллеги собирались в кафе, и раньше Марина всегда шла с ним, хотя не особо любила эти сборища – сидела рядом, слушала разговоры про дедлайны и отчёты, которые её не касались. В этот раз, когда он спросил, идёт ли она, она сказала:
– Иди один. Мне не с руки.
– Ты же обычно ходишь.
– Обычно да, – она складывала бельё, аккуратно, стопкой, не поднимая глаз. – А сейчас не пойду, не хочу.
Он постоял в дверях, ожидая, видимо, что она добавит что-то ещё, объяснит, но она молчала, и он ушёл один, а вернулся поздно, когда Марина уже спала.
Она не устраивала больше сцен, не напоминала про день рождения свекрови, не спрашивала, звонила ли ему мать и что говорила. Просто стала реже брать трубку, когда звонила Валентина Ивановна, – передавала телефон Сергею со словами «это тебе», хотя раньше сама разговаривала подолгу, выслушивала советы про рецепты и здоровье. Сергей однажды заметил это, спросил:
– Ты специально трубку не берёшь?
– Я занята, – ответила Марина, хотя в этот момент просто сидела на диване с книгой, которую даже не открыла.
Он посмотрел на неё дольше обычного, но ничего не сказал, ушёл разговаривать с матерью в другую комнату, прикрыв дверь – не полностью, но достаточно, чтобы Марина не слышала слов, только интонацию, то повышающуюся, то снова спокойную.
***
Валентина Ивановна приехала в субботу утром без звонка – как обычно, у неё были свои ключи от квартиры сына, подаренные ещё на новоселье, и она пользовалась ими, если никто не открывал сразу на звонок в дверь. В этот раз она вообще не позвонила – просто открыла своим ключом, пока Марина в кухне разбирала посудомойку, а Сергей ещё спал.
– Я вам тут пирожков привезла, – сказала она вместо приветствия, проходя в прихожую с пакетом, из которого пахло тестом и капустой. – С утра испекла, думаю, дай завезу, пока горячие.
Марина вздрогнула от звука её голоса, обернулась – в руке тарелка, которую она не успела поставить в шкаф.
– Валентина Ивановна, вы бы предупредили…
– А что предупреждать, я на пять минут, – она уже сняла туфли и шла в кухню, не дожидаясь приглашения. – Серёжа спит ещё?
– Спит.
– В субботу-то, конечно. – Она поставила пакет на стол, начала выкладывать пирожки на тарелку, которую взяла сама, не спрашивая, из сушки. – У вас тут что, посуда так и не убрана с вечера? У меня бы уже давно всё стояло на местах!
Марина промолчала, поставила тарелку в шкаф, взяла следующую. Валентина Ивановна тем временем прошлась по кухне, заглянула в холодильник – открыла дверцу, посмотрела, закрыла.
– А ты что дома в этом ходишь? – она кивнула на домашнюю футболку Марины, старую, растянутую на плече. – Ты ж вроде себе новую покупала недавно?
Марина замерла на секунду, потом закрыла посудомойку.
– Я хожу в чём мне удобно.
– Я же не в укор! – Валентина Ивановна села за стол, налила себе воды из графина, не спросив. – Просто в твоём возрасте пора уже думать не только про красивое, но и про практичное. Вот я, например, уже лет десять как ничего яркого не ношу. Оно и лицу больше идёт, знаешь, когда спокойные тона.
В этот момент на кухню вошёл Сергей – в футболке, сонный, взъерошенный, и остановился в дверях, увидев мать.
– Мам? Ты чего без звонка?
– Пирожков привезла. – Она кивнула на тарелку. – Что смотришь так, будто я преступление совершила?
Сергей подошёл к столу, взял пирожок, откусил, ничего не сказал. Марина стояла у мойки, вытирая руки полотенцем.
– Марин, я вот что хотела сказать, – продолжила Валентина Ивановна, отпивая воду. – Ты не обижайся за тот раз, я же по-доброму хотела. Просто женщине после пятидесяти уже не всё идёт, что раньше шло. Я вот в твоём возрасте тоже думала, что мне всё можно, а потом поняла – надо себя беречь, не выставляться.
– Мне сорок семь, – сказала Марина ровным голосом, складывая полотенце.
– Ну какая разница, сорок семь, пятьдесят – суть-то одна. – Она пожала плечами, взяла ещё пирожок с тарелки, хотя первый ещё не доела Сергей. – Я же для вас же стараюсь, чтобы не было потом стыдно, что жена в таком возрасте вырядилась в обтягивающее и яркое, а сын молчит.
Сергей перестал жевать. Он посмотрел на мать, потом на Марину, которая стояла спиной, глядя в окно, и что-то в его лице изменилось – не сразу, а как будто он только сейчас услышал не только сами слова, а то, как они звучат.
– Мам, – сказал он медленно. – Хватит!
Валентина Ивановна подняла на него глаза, удивлённая скорее интонацией, чем самим словом.
– Что хватит? Я же по делу говорю, сынок.
– Хватит вот так приходить без звонка и хватит говорить Марине, что ей носить, – он отложил недоеденный пирожок на край стола. – Ты в прошлый раз сказала это при всей родне. Она ушла посреди застолья, ты в курсе, или уже забыла?
– Ну и что теперь, мне уже слова сказать нельзя? – она развела руками, задела локтем стакан, тот качнулся, но не упал. – Я мать, я имею право сказать, если вижу!
– Ты имеешь право на своё мнение, – сказал Сергей, и голос у него был спокойный, но твёрдый, каким Марина не помнила его уже давно. – А приходить к нам домой, когда захочешь, без звонка, у тебя права нет. Дай ключи.
– Что?
– Ключи от нашей квартиры. Дай их мне.
Валентина Ивановна смотрела на сына так, будто он говорил на другом языке.
– Серёжа, ты что, из-за платья теперь мать из дома выгоняешь?
– Я не выгоняю. – Он протянул руку, ладонью вверх. – Я прошу ключи. Будешь звонить перед тем, как приехать, как все нормальные люди делают. Не хочешь звонить – значит, не приедешь.
Она порылась в сумке, нарочито медленно, будто давая ему шанс передумать, достала связку с ключами от своей квартиры, отделила один ключ, положила на стол, отодвинула его к сыну через клеёнку, не в руку.
– Ты потом пожалеешь об этом! – сказала она, вставая, застёгивая куртку резкими движениями. – Я к тебе только с добром прихожу, а вы оба…
– Мам, я тебя провожу, – сказал Сергей, тоже вставая.
Он проводил её до двери, Марина осталась в кухне и слышала, как в прихожей звучат последние фразы – тихие, отрывистые, – не разбирая слов. Хлопнула дверь квартиры, но не сильно, скорее с достоинством, чем в гневе.
Уже с лестничной клетки, когда лифт, видимо, задерживался, донёсся голос Валентины Ивановны, достаточно громкий, чтобы Марина услышала его через приоткрытую дверь:
– Посмотрим, надолго ли тебе хватит этой смелости…
Сергей не ответил. Через минуту он вернулся в кухню, держа в руке ее ключ, повертел его и положил на подоконник рядом с горшком с геранью.
