«На обочине»
Анна прижимала к себе сына, чувствуя, как под тонкой кофтой лихорадочно вздрагивает его маленькое тело. Температура поднялась резко — ещё час назад он просто капризничал, а теперь глаза у него стали стеклянными, дыхание — частым и прерывистым. В машине было душно, пахло дешёвым освежителем и старыми газетами, которые муж вечно складывал на заднем сиденье.
— Езжай в свою деревню! — рявкнул Игорь, резко выворачивая руль. Машина дёрнулась, и Анна едва успела перехватить сына, чтобы тот не ударился о дверь.
Они стояли на пустынной трассе. С обеих сторон тянулись поля, уже пожелтевшие от августовской жары, вдалеке темнел редкий лесок, а впереди, за поворотом, должна была быть автобусная остановка — если она ещё существовала. Но сейчас это казалось несущественным. Существенным было только то, что у её сына температура под сорок, а муж, вместо того чтобы везти его в больницу, высадил их здесь, потому что ему позвонили друзья.
— Ты что творишь?! — крикнула Анна, пытаясь перекричать шум мотора и собственный страх. Голос сорвался, стал тонким, почти детским.
Игорь даже не посмотрел на неё. Он смотрел куда-то поверх её головы, будто она и ребёнок были просто помехой, которую наконец-то удалось устранить.
— Я тебе сколько раз говорил, что не люблю эти поездки к твоим родителям! — процедил он, барабаня пальцами по рулю. На безымянном блестело золотое кольцо, которое она сама выбирала в тот день, когда они ещё верили, что будут друг для друга опорой. Теперь оно казалось ей чужим, холодным и тяжёлым.
— У него температура, Игорь! Ему нужна помощь! — Анна уже не кричала, а умоляла. В горле стоял ком, а руки дрожали так, что она боялась уронить сына.
— Ну, позвони кому-нибудь. У тебя же там родня по всей деревне раскидана. Пусть заберут. А мне надо ехать. Ребята ждут.
И с этими словами он вдавил педаль газа. Машина рванула вперёд, поднимая клубы серой пыли, которая осела на волосы, ресницы, одежду, словно пепел после пожара. Анна стояла и смотрела, как красные огни задних фар становятся всё меньше и меньше, пока не слились с горизонтом.
Тишина, наступившая после, была оглушающей. Только где-то далеко каркала ворона, да ветер шевелил сухую траву. Сын тихо застонал у неё на руках, уткнувшись горячим лбом в её шею.
«Не паникуй», — сказала она себе, но голос внутри звучал так же неуверенно, как и её собственные шаги, когда она побрела вперёд, к той самой остановке, о которой вспомнила. Телефон в кармане казался крошечным и бесполезным. Сеть ловилась с перебоями, а в экстренной ситуации эти перебои могли стоить жизни.
До остановки она добралась, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона. Скамейка была старой, покосившейся, но Анна опустилась на неё, прижимая сына к себе, стараясь отдать ему хоть немного своего тепла, хотя сама дрожала от холода и ужаса. Она набрала номер скорой. Гудки шли бесконечно долго, как будто телефон звонил в пустоту.
— Слушаю, — наконец раздался голос диспетчера.
Анна заговорила быстро, сбивчиво, глотая слёзы и слова, пытаясь объяснить, где они находятся, почему это так срочно, почему нельзя ждать. Диспетчер задавал вопросы, просил уточнить ориентиры, и Анна вдруг поняла, что не знает названия ближайшего населённого пункта. Она назвала километр трассы, который видела на указателе, и молилась, чтобы этого было достаточно.
Пока они ждали, сын стал вялым, его дыхание сделалось поверхностным. Анна гладила его по волосам, шептала какие-то бессвязные слова, обещая, что всё будет хорошо, хотя сама уже не верила в это. В какой-то момент ей показалось, что время остановилось, что этот вечер растянулся на целую вечность, и они навсегда останутся здесь, на этой пыльной обочине, забытые и ненужные.
Но вдалеке наконец мелькнули синие огни. Машина скорой помощи остановилась рядом, из неё выскочили медики, и мир вокруг вдруг снова пришёл в движение. Они быстро осмотрели мальчика, поставили капельницу, укутали его в тёплое одеяло и уложили на носилки. Анна хотела сесть рядом, держать его за руку, но её мягко, но настойчиво попросили пересесть в салон.
В больнице всё завертелось ещё быстрее. Врачи задавали вопросы, делали анализы, подключали приборы. Анна сидела в углу палаты, сжимая в руках свой пустой телефон, и смотрела, как жизнь медленно возвращается в маленькое тело её сына. Когда врач наконец вышел к ней и сказал, что состояние стабилизировалось, она не смогла сдержать слёз. Это были слёзы облегчения, смешанные с горечью и гневом.
А потом пришёл Игорь. Он появился в дверях отделения, будто ничего не случилось, будто он просто опоздал на семейный ужин. На нём была та же рубашка, что и днём, только теперь она казалась мятой и нелепой.
— Ну что, как он? — спросил он, неловко переминаясь с ноги на ногу.
Анна встала. Она не кричала, не плакала, не бросалась на него с упрёками. Просто смотрела, и в этом взгляде было столько боли и презрения, что Игорь невольно отступил на шаг.
— Как он? — повторил он, будто надеясь, что если скажет это ещё раз, то всё станет проще.
— Он мог умереть, — тихо, почти шёпотом произнесла Анна. И в этой тишине её слова прозвучали громче любого крика.
Игорь открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, оправдаться, возможно, извиниться, но Анна не дала ему этого шанса.
— Не подходи к нему, — сказала она, и голос её стал твёрдым, как сталь. — Пока ты думал о своих друзьях, я стояла на обочине и смотрела, как мой сын угасает. И я никогда этого не забуду.
Он хотел что-то возразить, но слова застряли у него в горле. Он постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл, оставив её одну в этом больничном коридоре, среди гула аппаратов и запаха лекарств. Но теперь она не чувствовала себя одинокой. Рядом был её сын, и ради него она была готова пройти через всё.
Когда мальчика перевели в обычную палату, Анна села рядом с его кроватью и взяла его маленькую ручку в свою. Он спал спокойно, дыхание стало ровным, щёки порозовели. Она смотрела на него и понимала, что теперь её жизнь будет другой. Она больше не будет ждать, что кто-то придёт и всё исправит. Она сама будет защищать то, что ей дорого.
