Свекровь стояла в прихожей, держа перед собой пакет. Обычный такой пакет из супермаркета, с ручками, врезавшимися в пальцы. Внутри — три кабачка. Один с подгнившим боком, это видно даже сквозь полупрозрачный пластик.
— Что? — переспросила Алина.
Она ещё держала дверную ручку. За спиной у неё на плите остывал ужин, в комнате гудел телевизор — муж смотрел футбол, и звук трибун доходил сюда приглушённо, как шум чужого праздника.
— Кабачки, — повторила свекровь и поставила пакет на обувную полку. Та покачнулась, с неё соскользнул детский сандалик. — С грядки. Вчера собирали. С вас сорок пять тысяч.
Алина посмотрела на женщину. Лариса Петровна выглядела как всегда — свежая, подтянутая, в светлых брюках и блузке с коротким рукавом. Волосы убраны в низкий хвост. На запястье — тонкий золотой браслет, подарок сына на прошлый юбилей. Она улыбалась уголком рта, как улыбаются, когда сообщают что-то приятное.
— Вы шутите, — сказала Алина.
— Абсолютно нет.
— Лариса Петровна, какие сорок пять тысяч? За кабачки?
— Ну, ты же понимаешь, что продукты нынче дорожают. Экологически чистое, выращено своими руками, без химии. Плюс мои труды, электричество на полив, вода. Удобрения. Семена. Транспортные расходы.
Транспортные расходы. Алина едва не рассмеялась. До дачи свекрови было двадцать минут на автобусе.
В телевизоре заревели трибуны — кто-то забил гол. Серёжа стукнул ладонью по подлокотнику дивана. Алина знала этот звук, он означал, что муж доволен и в ближайшие полчаса не встанет.
— Вы серьёзно хотите, чтобы мы заплатили вам за кабачки? — спросила она, понизив голос.
— Не я хочу. Это справедливость. Вы живёте на всём готовом, а я вкалываю на огороде с рассвета до заката. Ноги уже не те, спина болит, давление скачет. А всё для кого? Для вас. Для внучки. Чтобы вы кушали своё, не отравленное.
Пакет стоял на полке. С одного кабачка капнуло на пол — мутная капля скатилась на ламинат и осталась лежать, тёмная и липкая.
— Серёжа знает? — спросила Алина.
— А вот ты у него и спроси.
Свекровь поправила браслет и взялась за ручку двери.
— Деньги можно на карту. Или наличными. Как удобнее. Только не затягивайте, коммуналка в этом месяце выросла.
И ушла. Дверь закрылась с мягким щелчком. В прихожей остался запах её духов — сладковато-приторный, как перед приступом тошноты. И пакет с кабачками.
Алина стояла, прислонившись спиной к стене. Обои были прохладные, недавно поклеенные, они с Серёжей делали ремонт прошлой осенью. Думали, дочке нужна отдельная комната. Лариса Петровна тогда предложила «помочь материально», но с условием, что выберет обои сама. Алина отказалась. Теперь вспоминала отказ как маленькую победу.
Телевизор смолк — реклама. Серёжа вышел в прихожую, потягиваясь.
— Мать заходила? Слышал её духи.
— Заходила.
— Чего хотела?
Алина кивнула на пакет.
— Кабачки принесла. Просит сорок пять тысяч.
Он замер с поднятыми руками. Потом опустил их, сунул в карманы спортивных штанов, вытянул шею, заглянул в пакет.
— За три кабачка?
— За три кабачка. Один гнилой, между прочим.
— Она, наверное, шутит.
— Сказала, что абсолютно нет. И просила не затягивать, потому что коммуналка выросла.
Серёжа молчал. Стоял, смотрел на пакет так, будто ждал, что кабачки начнут сами себя чистить. Потом почесал затылок, хмыкнул и пошёл обратно в комнату.
— Разберёмся, — бросил через плечо.
— Когда?
— Ну, потом.
И сел перед телевизором. Трибуны снова заорали.
Алина знала этот тон. «Разберёмся» означало, что Серёжа надеется, будто проблема рассосётся сама, как рассасывались все прочие мамины странности. Когда Лариса Петровна обиделась, что её не взяли в отпуск с ними на море, Серёжа сказал «разберёмся» — и мать просто перестала звонить на два месяца. Когда на день рождения внучки свекровь заявила, что в этот раз подарок будет «инвестицией в её будущее», и вручила конверт с описью вложений в какой-то фонд, Серёжа тоже сказал «разберёмся». Через неделю конверт забылся, а Лариса Петровна уже поучала Алину, как правильно стирать детское бельё.
Но сорок пять тысяч не забываются. Это почти половина их месячного бюджета. У Алины в кошельке лежали последние три тысячи до зарплаты, и до зарплаты ещё девять дней.
Она подняла пакет, отнесла на кухню. Осторожно, чтобы не капать, выложила кабачки на стол. Гнилой бок у одного был мягкий, продавливался пальцем. Алина накрыла его ладонью. Овощ оказался тёплым с дороги.
На следующий день Лариса Петровна позвонила в обед.
— Ну что, посчитали?
Алина стояла в супермаркете, застряв между стеллажами с крупами и консервами. В корзине — пачка гречки, молоко, хлеб, куриное филе по акции. Она зажала телефон между плечом и ухом, чтобы взять упаковку макарон.
— Лариса Петровна, вы же понимаете, что это странно.
— Что именно странно?
— Называть цену за кабачки. Как будто вы нам чужая.
В трубке помолчали.
— А я тебе никто, Алиночка. Я — мать твоего мужа. Не мать твоя. Так что родственная связь между нами — условность. Через Серёжу. А за условности не платят, на условностях не вырастишь урожай.
Алина поставила макароны в корзину. Мимо прошла женщина с ребёнком на тележке, задела её локтем, извинилась. Алина не ответила.
— Передайте Серёже, что до конца недели жду ответа, — сказала свекровь. — И, Алина, пожалуйста, не надо приплетать сюда деньги, которые вы и так тратите на всякую ерунду.
— Какую ерунду?
— Вчера в «Ленте» купила вам? Я просто знаю, как ты распоряжаешься бюджетом. Серёжа вкалывает, а ты в декрете сидишь и кабачки мои пересчитываешь.
Алина почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и ровное, как столб пара.
— Вы мне будете рассказывать, как я распоряжаюсь бюджетом?
— А кто, если не я? Сын мой, мне не всё равно.
— Сын ваш — взрослый человек.
— Сын мой — добрый и доверчивый. А ты, извини, девушка с характером. Я не говорю, что ты плохая. Но у тебя запросы.
Алина развернулась и пошла к кассе. Телефон прижимала плечом.
— Лариса Петровна, давайте так: вы приедете, сядете с Серёжей вдвоём и обсудите. Меня не впутывайте.
— А ты и не впутана. Ты жена. Это твой дом. И твой холодильник. А кабачки в нём лежат? Лежат. Вот и решайте.
Свекровь положила трубку первой.
Алина расплатилась, вышла на улицу. Солнце слепило, у входа супермаркета сидела стайка голубей, кто-то рассыпал хлеб. Птицы дрались за крошки. Алина перешагнула через них и пошла к остановке.
Дома, укладывая дочку спать, она вдруг подумала, что Лариса Петровна, наверное, в чём-то права. Алина правда сидит в декрете. Дочке скоро шесть, но в сад они ходят через раз — то карантин, то сопли. Работать с её образованием — педиатром в частной клинике — без няни и поддержки не выйдет. Серёжа зарабатывает хорошо, но ровно на жизнь: ипотека, машина, кружки для ребёнка, зубы, путёвка на море раз в год не в сезон. Сорок пять тысяч — это, например, замена радиатора в кухне, которую они откладывали с февраля. Или двухнедельная смена в летнем лагере для Майи.
Алина лежала рядом с дочкой и считала в уме: если отдать, то летний лагерь накроется. Если не отдать — что сделает свекровь? Придёт с претензией? Обидится? Позвонит Серёже и скажет, что его жена «снова выкрутила»?
Дочка посапывала. Алина смотрела на тени от шторы на потолке и вспоминала, как три года назад, когда они купили квартиру, Лариса Петровна подарила им на новоселье набор полотенец. Хороший, плотный, с вышивкой. Серёжа тогда растрогался, а Алина увидела на бирке ценник, который продавщица забыла снять. Одиннадцать тысяч. Ей стало неловко. А теперь она поняла: тот подарок был не подарком. Он был вкладом. Алине просто не прислали счёт.
Вечером она сказала Серёже:
— Надо решить. Твоя мать звонила. Ждёт до конца недели.
Он сидел на кухне, облокотившись на стол, и разбирал бумажки — квитанции, счета. Иногда он так делал: раскладывал перед собой все документы и сверял с банковским приложением. Лицо у него было усталым, под глазами залегли тени.
— Слушай, ну не буду я ей платить. Это бред. Ты бред слышишь?
— Слышу.
— Она сама успокоится. Вечно ей что-то взбредёт. То фонды, то сыроедение, то вот теперь кабачки платные. Через неделю забудет.
— А если не забудет?
— Забудет. Мать всегда забывает, когда ей невыгодно.
Алина села напротив. Взяла одну квитанцию, повертела в пальцах.
— А если не забудет, что мы сделаем?
— Поговорю с ней.
— Ты в прошлый раз «поговорил» — она два месяца не приезжала и не звонила. И Майя спрашивала, почему бабушка её бросила.
Серёжа отложил телефон и поднял на неё взгляд. Глаза у него были серые, в сетке усталости.
— Что ты предлагаешь?
— Я не знаю. Но платить за кабачки мы не будем. Дело не в деньгах. Дело в том, что если мы заплатим, следующая порция будет стоить семьдесят.
— Думаешь?
— Знаю. Она проверяет, как далеко можно зайти.
Серёжа посидел молча, потом собрал бумажки в стопку и сунул в ящик. Встал, поцеловал её в макушку.
— Ладно. Я разрулю.
И ушёл спать. Алина осталась на кухне. Свет горел жёлтый, под потолком жужжала муха, билась об абажур. Алина выключила свет. Муха перестала.
Прошло два дня. Всё было как обычно: утренний сад, магазин, готовка, вечерние мультики, бесконечная стирка. Лариса Петровна не звонила. Алина ловила себя на том, что всё время думает о ней: вот сейчас — идёт по даче, срывает укроп, трещит по телефону с приятельницей; вот сейчас — сидит на кухне в своём загородном доме, пьёт кефир, смотрит ток-шоу; вот сейчас — пересчитывает, сколько они с Серёжей должны.
На третий день в дверь позвонили. Алина открыла не глядя в глазок.
На пороге стояла Лариса Петровна. Она была не одна. Рядом переминался с ноги на ногу мужчина в клетчатой рубашке, лет пятидесяти, с красным лицом и мутными глазами. От него пахло потом и табаком.
— Знакомься, это Валерий, — сказала свекровь. — Мой оценщик.
— Кто?
— Оценщик. Он оценит стоимость продукции.
Алина придержала дверь, не пуская.
— Какой продукции?
— Кабачков.
Валерий вытер губы тыльной стороной ладони, шагнул вперёд. От него пахнуло перегаром.
— Женщина, не стойте в проходе, — произнёс он сипло.
— Я не разрешала вам входить.
— Так я не к тебе пришёл, — он обернулся к Ларисе Петровне: — Лар, ты чего, не предупредила?
— Алина, не хами. Валерий — специалист по овощным культурам. Он зафиксирует качество и рыночную стоимость.
Алина почувствовала, как застучало в висках. В груди поднялась волна — не страх, не гнев, а какое-то отчаяние пополам с нелепостью. Вот сейчас, в подъезде, пахнет сырым бетоном и чужой выпивкой, а она стоит в домашней футболке, с полотенцем на плече, и не пускает в квартиру «оценщика по кабачкам».
— Лариса Петровна, я сейчас закрою дверь.
— Не смей.
— И позвоню Серёже.
— Звони. Скажешь, что его мать пришла по делу, а ты её на порог не пускаешь.
Валерий тем временем достал из кармана смартфон с треснувшим экраном, включил камеру.
— Так, а где продукция? Снимать можно? Для отчёта.
— Отчёт? — Алина не узнала свой голос. — Какой отчёт?
— Оценочный. Для суда.
Лариса Петровна смотрела на неё спокойно, даже с сочувствием, как смотрят на больного, который отказывается принимать лекарство.
— Алиночка, пойми, я не хочу ссоры. Я хочу по-хорошему. Но если вы с Серёжей решите, что моё — это ваше, я вынуждена буду защищаться. Валерий зафиксировал, что кабачки переданы. Есть свидетели. Есть опись.
— Какая опись?!
— Которую я составила вчера. Три кабачка сорта «Цуккини», средняя масса восемьсот граммов каждый. Рыночная цена — девяносто рублей за штуку. Плюс мои трудозатраты, удобрения, полив, электричество. Плюс моральный ущерб.
— Какой моральный ущерб?
— Тот, который я понесла, когда ты кинула трубку.
Алина смотрела на неё и не могла понять, как за одну минуту всё это стало разворачиваться, как фанерная декорация в плохом театре. Валерий снимал её на телефон, внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то поднимался по лестнице.
— Уходите, — сказала Алина тихо.
— Что?
— Уходите. Оба.
— Ты мне указываешь?
— Да. Или я вызываю полицию.
Лариса Петровна изменилась в лице. Но не от обиды. От чего-то другого — словно увидела в Алине то, что давно искала.
— Ну наконец-то, — произнесла свекровь. — Наконец-то ты показала себя.
И улыбнулась.
Алина закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. С той стороны доносились голоса — свекровь что-то быстро и раздражённо говорила Валерию, тот бубнил. Потом шаги стали удаляться вниз.
Алина медленно опустилась на пол прихожей. Пол был прохладный. Из-под двери тянуло сквозняком.
Она не позвонила Серёже. Просто сидела и смотрела на обувную полку, где ещё недавно стоял пакет с кабачками. Один кабачок она выбросила вчера — тот самый, с гнилым боком. Второй потёрла и убрала в холодильник. Третий — отдала соседке, та варила кабачковую икру.
Когда Серёжа пришёл с работы, Алина рассказала.
Он стоял в прихожей, не сняв куртку, и слушал. Лицо у него стало белое, как стена за спиной.
— Она привела какого-то алкаша?
— Назвала его оценщиком. Говорила про суд, про опись, про моральный ущерб.
— Про какой суд?!
— Про тот, в котором она с нас взыщет сорок пять тысяч за три кабачка.
Серёжа снял куртку, повесил, но мимо крючка — она упала на банкетку. Он не поднял.
— Я сейчас поеду к ней.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что она этого ждёт. Ты приедешь, будешь орать, она расплачется, скажет, что ты неблагодарный сын, что я тебя настроила. Потом ты устанешь, она тебя накормит, и вы помиритесь. А я останусь той, из-за кого это всё началось.
— Но надо же что-то делать.
— Надо. Только не то, что она ждёт.
Серёжа сел на банкетку, не глядя. Сверху лежала его куртка, он сел прямо на неё.
— И что же?
Алина подошла и села рядом. Взяла его руку. Пальцы у него были холодные.
— Мы платим.
— Что?
— Мы платим. Ровно столько, сколько стоят эти кабачки. Двести семьдесят рублей. И переводим ей на карту с пометкой «оплата продукции».
— Это же унижение.
— Нет. Это граница. Мы не должны ей сорок пять тысяч. Мы должны ей рыночную цену трёх овощей. Мы её отдаём. Дальше она делает что хочет.
Серёжа молчал. Дыра на коленке его спортивных штанов расползлась нитками, он её теребил.
— А если она не успокоится?
— Тогда это будет её война. Мы в ней не участвуем.
Он долго сидел, глядя в стену. Потом кивнул.
Алина достала телефон и открыла приложение банка. Нашла в получателях Ларису Петровну — та переводила им иногда деньги на Майю. В графе «назначение платежа» написала: «Оплата за кабачки (3 шт.)». В сумме — двести семьдесят рублей.
Палец завис над кнопкой «Перевести». Алина нажала.
Деньги ушли.
Через двадцать минут пришло сообщение: «Вы серьёзно?»
Алина не ответила.
Ночью она лежала без сна. Серёжа сопел рядом, Майя ворочалась в кроватке. Над домом шёл дождь, стучал по подоконнику. Алина думала о свекрови, о том, как та стояла в прихожей с пакетом, как капля кабачкового сока упала на ламинат. Наверное, пятно так и не отмылось. Надо будет завтра потереть.
Она встала и пошла на кухню. В холодильнике на полке лежал последний кабачок. Алина взяла его в руку. Он был холодный, тяжёлый. Она поднесла его к носу — пахло огородом, землёй, чем-то сырым и настоящим.
Хотелось выбросить. Или зашвырнуть в стену, чтобы разлетелся. Но Алина просто положила его обратно и закрыла дверцу холодильника.
Утром она натёрла его на оладьи. Майя ела и болтала про подружку. Серёжа шутил, что оладьи — по гостевой цене. Алина улыбалась.
Лариса Петровна больше не звонила. Кабачков не приносила. Иногда Алина видела её в «статусе» мессенджера — та была в сети, что-то смотрела, кому-то писала. Однажды вечером Алина поймала себя на том, что открыла переписку и долго смотрела на последнее сообщение: «Вы серьёзно?»
Нет, подумала Алина. Мы серьёзно.
И выключила телефон.
