Конец августа дышал влажной прохладой и кисловатым запахом яблочной падалицы. Я стояла у кромки огорода, любуясь делом рук своих. Две идеальные, выверенные по ниточке грядки, заправленные компостом, золой и моим радикулитом. Земля дышала.
Сзади хрустнула гравийная дорожка. Подошел муж. Он окинул взглядом черные прямоугольники, затянулся сигаретой и небрежно бросил:
— Твои грядки я уже отдал маме под клубнику — тебе хватит теплицы.
Я медленно стянула с правой руки прорезиненную перчатку. В воздухе повисла тяжелая дачная тишина, нарушаемая лишь гудением одинокого, предсмертно-августовского шмеля. Не было ни вздоха, ни крика, ни заламывания рук. Мой муж, Борис, стоял в позе античного патриция, снизошедшего до плебеев: в чистеньком льняном поло, светлых шортах и дорогих мокасинах, которые никогда не знали вкуса настоящей грязи.
Я молча прошла мимо него к сараю. Внутри пахло сухой травой и машинным маслом. Я сняла с крючка новенькую финскую лопату «Фискарс» — ту самую, с эргономичным черенком и лезвием, способным перерубить корень старой яблони вместе с иллюзиями о счастливом браке. Вернувшись, я так же молча всучила её мужу. Черенок глухо стукнул его по ладони.
— Что это? — Борис брезгливо отдернул руку, но лопату рефлекторно удержал.
— Инструмент для материализации твоих сыновних обещаний, Борь, — ровным, почти ласковым тоном ответила я. — Волшебная палочка. Взмахнешь пару тысяч раз — и появится грядка.
— Ты в своем уме? — он презрительно скривил губы, его голос приобрел те самые свинцовые, вибрирующие нотки, которыми он обычно отчитывал нерадивых менеджеров на работе. — Маме нужно высадить клубнику. У неё сроки, лунный календарь, рассада уже подготовлена в ящиках — завтра она её привезёт. А ты тут со своими дурацкими экспериментами только место занимаешь. Уступи, не позорься. Твои эти ковыряния в земле ничего не стоят.
— Мои ковыряния, — я оперлась бедром о край деревянного борта грядки, — стоили мне двух недель работы. Я сама снимала дерн. Я перетаскала сюда двадцать тачек торфа и перегноя. Я выбирала корни пырея так тщательно, словно это были блохи на породистой собаке. Ты подарил маме не землю, Борис. Ты подарил маме мою спину. А я ею не торгую.
— Господи, сколько пафоса из-за куска грязи! — Борис швырнул лопату на траву. Лезвие звякнуло о камень. — Вера, ты с годами превращаешься в базарную бабу. Вся твоя дача — это блажь от безделья. Нормальные женщины в твоем возрасте по салонам ходят, а ты как крот, вечно с траурной каймой под ногтями. Я сказал — мама будет сажать здесь. Тебе что, жалко для пожилого человека? Эгоистка.
— Мне не жалко для пожилого человека, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается кристально чистое, холодное спокойствие. — Я просто делегирую тебе почетное право стать героем. Хочешь быть хорошим сыном — будь им от начала и до конца. Вон там, — я указала рукой на восток, — за мангалом. Отличный кусок целины. Там обычно спят твои друзья после третьей бутылки коньяка. Место намоленное, солнечное. Идеально для маминой клубники.
Мужчина на даче, как известно, делится на два биологических подвида. Первый — «я всё сделаю сам, но лет через десять, когда рак на горе свистнет гимн России». Второй — «я всё решил, а теперь иди и делай». Борис был эволюционной вершиной второго подвида. Он умел руководить процессом с шезлонга так искусно, что у него от напряжения потела спина. Он искренне верил, что грядки формируются путем тектонических сдвигов, стоит лишь женщине выйти в огород, а борщ сам запрыгивает в кастрюлю, спасаясь от одиночества.
— Ты пожалеешь, — процедил он, надвигаясь на меня. — Я сейчас возьму и сам всё раскидаю. Выверну твои доски к чертовой матери.
— Раскидаешь — будешь собирать зубами, — спокойно парировала я. — Эти две грядки неприкосновенны. Осенью сюда ляжет чеснок. А мама приезжает завтра к обеду. Рассада у неё уже подготовлена в ящиках. Рассаду держать в ящиках до бесконечности нельзя. Август не прощает промедлений. Если ты сейчас не начнешь копать, завтра Зинаида Павловна устроит тебе такой лунный календарь, что ты забудешь, как тебя зовут.
Это был удар под дых. Борис панически боялся свою мать. Зинаида Павловна была женщиной монументальной, с голосом, которым можно было останавливать не только коней на скаку, но и товарные поезда. Она не терпела оправданий. Обещал место под клубнику — вынь да положь. И Борис это понимал.
Он посмотрел на мои грядки. Темные, влажные, рыхлые, как свежеиспеченный брауни. Потом перевел взгляд на свой любимый газон возле мангальной зоны. Газон был его гордостью. Он стриг его газонокосилкой раз в неделю, сдувал с него пылинки и запрещал мне ходить по нему в галошах. Земля там была утрамбована годами возлияний, шашлыками и мужскими ботинками 45-го размера до состояния хорошего, добротного асфальта.
— Стерва, — выплюнул Борис, подбирая лопату. — Какая же ты мелочная стерва. Из-за пары ведер земли готова устроить семейный скандал. У тебя не мозг, а компостная яма.
— Компостная яма, Боря, — это высокоэффективная экосистема, — я отряхнула невидимую пылинку с джинсов. — В отличие от твоего эго. Не сутулься, когда копаешь, береги поясницу. Нам еще скорую сюда вызывать.
Я развернулась и ушла на веранду. Налила себе бокал сухого красного, села в плетеное кресло и приготовилась к спектаклю.
Сначала Борис попытался смухлевать. Он решил, что сможет просто набросать земли поверх газона, сколотить рамочку и дело в шляпе. Через пятнадцать минут до него дошло, что земли нет. Точнее, она есть, но в моих грядках. Свободной земли на участке не водилось — только глина и суглинок, в котором даже сорняки росли из чистого упрямства. Клубника Зинаиды Павловны требовала рыхлого, питательного, хорошо дренированного грунта.
Борис бросил лопату, сел в свой сверкающий городской внедорожник и с пробуксовкой рванул в строительный магазин. Когда машина скрылась, я подняла лопату и поставила её у веранды.
Вернулся он через два часа. Из машины он вылезал так, словно ему только что ампутировали оптимизм. Лицо его было серым. Он молча открыл багажник и начал выгружать мешки с универсальным грунтом, какие-то доски и упаковки с удобрениями.
Я вышла на крыльцо, деликатно отпивая вино.
— Узнал почём нынче фунт лиха? — поинтересовалась я.
— Заткнись, — прорычал муж, роняя на землю тяжеленный мешок. — Оказывается, эта ваша вонючая земля продается в мешках! И стоит она как черная икра! А доски? Ты видела цены на пиломатериалы?! Кубометр сосны по цене красного дерева!
— Да ты что? — я притворно ахнула. — А я-то думала, оно всё само в сарае зарождается, от сырости. Как мыши.
— Твой сарказм уместен на кухне, среди кастрюль. Иди борщ вари, интеллектуалка, — огрызнулся он, вытаскивая из салона новенькую ножовку. — Я тебе покажу, как надо работать. Быстро, четко, по-мужски. А не возиться неделями, как курица в золе.
О, это «по-мужски» стоило того, чтобы купить билеты в первый ряд.
Когда дошло до снятия дерна, Борис забрал лопату у веранды. Газон, как я уже упоминала, был монолитным. Трава, укатанная и ухоженная, сплелась корнями в бронежилет шестого класса защиты. Борис с размаху вонзил «Фискарс» в землю. Лопата звякнула, отскочила и больно ударила его черенком в пах.
Муж крякнул так, словно рожал ежа, и согнулся пополам.
— Дерн пружинит, милый, — сочувственно крикнула я с веранды. — Его надо подрезать под углом. И желательно не своими тестикулами.
— Я без сопливых разберусь! — просипел Борис, багровея.
Он снял свое чистое льняное поло, оставшись в одной майке, и начал рубить землю с остервенением маньяка. Через некоторое время он натёр руки. Городские, холеные ладони, привыкшие к компьютерной мыши и рулю, обтянутому кожей, быстро покрылись волдырями, а в нескольких местах кожа содралась. Он побежал в дом за пластырями. Вернулся злой, обклеенный, похожий на раненого терминатора, и продолжил экзекуцию.
Августовское солнце, несмотря на близость осени, припекало нещадно. К трем часам дня Борис был мокрым насквозь. Его светлые шорты покрылись грязными разводами. Комары, эти маленькие летающие вампиры, быстро смекнули, что на участке появилась легкая, потная, пульсирующая добыча, не способная отмахиваться. Они облепили его плотным облаком.
— Да чтоб вас всех разорвало! — орал Борис, хлопая себя по шее грязными руками, оставляя живописные черные потеки. — Вера, принеси спрей от комаров!
— Ты же сам сказал, мое место на кухне, — невозмутимо отозвалась я, переворачивая страницу журнала. — А спрей в бардачке твоей машины. Иди и возьми, четко, быстро, по-мужски.
Он ненавидел меня в этот момент. Ненавидел дачу, мать с её клубникой, солнце, комаров и финских производителей лопат. Но отступить не мог. Мама. Завтра приедет мама.
После снятия дерна начался этап столярных работ. Борис никогда не отличался рукастостью. В нашем доме гвозди забивал либо специально обученный человек за деньги, либо я, когда мне надоедало ждать. Доски нужно было отпилить по размеру. Ножовка визжала, застревала в смолистой сосне, Борис матерился так виртуозно и многоэтажно, что соседский петух замолчал на середине кукареканья и, кажется, начал записывать.
— Ты криво пилишь, — заметила я, подходя ближе с чашкой чая. — Угол не девяносто градусов. Зинаида Павловна перфекционистка, она не одобрит геометрию.
— Пошла вон! — взревел муж, роняя пилу. — Из-за твоей упертости я тут горбачусь! Нормальная жена давно бы уступила мужу! Ты меня не уважаешь! Ты вообще никого не уважаешь, кроме своих вонючих червяков! Ты превратила мою жизнь в ад!
— Твоя жизнь была раем исключительно за счет того, что в аду за тебя горела я, — я сделала глоток чая. — Ты всегда был щедрым за мой счет, Борис. Вспомни. «Вера приготовит на двадцать человек, она же любит готовить». «Вера посидит с племянниками, ей же не трудно». «Вера отдаст свои грядки, это же всего лишь земля». Моя щедрость закончилась. Лимит исчерпан.
Он сверлил меня взглядом, в котором мешались ярость и бессилие. Он привык давить. Привык, что я, в конце концов, тяжело вздыхала и делала то, что ему нужно, лишь бы не слушать его ядовитые монологи о моем «скудоумии» и «бабьей дури». Но сегодня система дала сбой. Лопата оказалась тяжелее слов.
К семи часам вечера плацдарм был готов. Это было жалкое зрелище. Две кривобокие конструкции, больше напоминающие детские гробики, чем грядки, криво стояли на изуродованном, перекопанном клочке земли, где еще утром колосился элитный газон «Спортивный». Борис дрожащими руками разорвал мешки с покупным грунтом и высыпал их внутрь. Земля легла комками. Ни золы, ни компоста, ни любви. Просто черная, мертвая масса из магазина, за которую он отдал четверть своей зарплаты.
Муж рухнул прямо на траву рядом со своим творением. Он тяжело дышал, глядя в небо стеклянными глазами. Его руки тряслись, спина, судя по неестественной позе, отказывалась разгибаться.
Я подошла, подняла оставленную Борисом рядом лопату, стряхнула с лезвия глину и положила её на перила. Потом посмотрела на его работу.
— Для первого раза — феноменально, — констатировала я. — Грунт, правда, лёг комками и толком не разровнен. Клубника любит рыхлую, хорошо дренированную землю. Но, думаю, мама оценит масштаб твоей сыновней жертвы.
Борис ничего не ответил. Он просто закрыл глаза. В этот момент мне даже стало его немного жаль. Но я быстро вспомнила его презрительное «твои эти ковыряния ничего не стоят», и жалость испарилась, как утренняя роса под августовским солнцем.
Утром следующего дня на участок торжественно приехала Зинаида Павловна. Она вышла из такси — величественная, в соломенной шляпе. Водитель вынул из багажника два больших пластиковых ящика с рассадой клубники, из которых торчали зелёные листья и несколько усов.
Борис выполз на крыльцо. Он передвигался как столетний старец. Поясница была перетянута собачьим поясом, руки щедро намазаны мазью Вишневского, отчего на веранде пахло лазаретом времен Первой мировой.
— Боренька! Сыночек! — Зинаида Павловна всплеснула руками. — А что это с тобой? Радикулит прострелил? Ох, говорила я тебе, не сиди под кондиционером!
Она обняла сына, чмокнула его в колючую щеку и деловито оглядела участок.
Ее взгляд скользнул по моим двум идеальным грядкам, чернеющим на заднем фоне. Они манили своей ровной поверхностью и правильной геометрией. Потом она перевела взгляд на мангальную зону.
Там, посреди изуродованного газона, зияя неровными стыками досок и комковатой землей, стояли творения её сына.
Повисла пауза. Зинаида Павловна была женщиной прямой и в агрономии разбиралась.
— Это что за окопы? — спросила свекровь, брезгливо ткнув пальцем в сторону борисовых грядок.
— Это, мама, — Борис сглотнул, морщась от боли в спине, — я для тебя подготовил. Под клубнику. Как обещал. Всю душу вложил.
Зинаида Павловна подошла ближе. Ковырнула ком покупного грунта палкой. Посмотрела на торчащие кривые гвозди.
— Боренька, — голос матери зазвенел металлом. — Ты зачем газон-то испохабил? Ты грунт из мешков прямо так и вывалил? Всё комками, слой неровный, ничего не перемешано. Я рассаду в это не посажу. А геометрия? У тебя что, глазомер сбился? Я же просила нормальное место!
Она резко развернулась и посмотрела на мои грядки.
— Вон же! Идеально подготовлено. Вера, — она посмотрела на меня с уважением, — это твоя работа? Сразу видно, с умом сделано. Компост, зола, бортики по уровню. Любо-дорого посмотреть.
— Моя, Зинаида Павловна, — я вежливо кивнула, не скрывая торжествующей улыбки. — Под озимый чеснок. Сама копала.
— Вот! — свекровь ткнула Бориса в грудь. — Учись у жены, криворукий! Нормальные грядки сделать не может. Развел тут самодеятельность. Придется рассаду соседям отдать, не в эту же порнографию элитные сорта сажать!
Лицо Бориса нужно было писать маслом. На нем отразилась вся скорбь еврейского народа, помноженная на осознание собственной ничтожности и потраченных впустую тысяч рублей. Он переводил взгляд с матери на меня, с меня на свои уродливые грядки, потом снова на мать.
Он сделал всё сам. Он потратил деньги. Он сорвал спину. Он натёр руки до ссадин. И всё ради того, чтобы услышать, что его работа — «порнография», а жена — молодец.
Зинаида Павловна, разочарованно махнув рукой, пошла в дом пить чай, бормоча что-то про то, что «мужики нынче пошли не те, даже гвоздь забить не могут».
Борис остался стоять на крыльце. Он выглядел таким жалким, таким раздавленным в своем собачьем поясе, что любая другая женщина, наверное, бросилась бы его утешать. Сказала бы: «Ну ничего, Борь, в следующем году переделаем, давай я тебе спинку разотру».
Но я не любая другая женщина. Я взрослая, уставшая от бытового хамства женщина, которая слишком долго была удобной.
Борис поднял на меня глаза. В них уже не было ни яда, ни превосходства. Там плескалась детская, глупая обида.
— Ты ведь знала, — тихо, почти жалобно сказал он. — Ты специально всё это подстроила, чтобы меня перед матерью унизить. Ты могла бы просто отдать мне эти чертовы грядки. От тебя бы не убыло. Но ты хотела посмотреть, как я сломаюсь. Ты жестокая, Вера.
Я медленно подошла к нему. Взяла с перил ту самую финскую лопату, заботливо очищенную мной от прилипшей глины, и прислонила её к стене.
— Ты хотел быть щедрым и хорошим за мой счёт, Боря, — я смотрела ему прямо в глаза, говоря тихо, но так, чтобы каждое слово впечатывалось в его сознание. — А теперь ты просто хороший за свой. Разница, как видишь, всего лишь в натёртых ладонях и пустом кошельке. Привыкай.
Я развернулась и пошла к своим идеальным грядкам — закончить подготовку под осенний чеснок. Земля ждала своего срока. А чужие обещания меня больше не касались.
