Дым от мангала тянулся через весь двор, цеплялся за гирлянды и оседал на белых чехлах стульев. Где-то за навесом ударила музыка, и голос из колонки перекрыл разговоры:
– Так, внимание! Кто на букву Г – дальний стол, за клумбой!
Я подошла к указанному месту. Последний ряд. За клумбой с бархатцами, у самого забора, дальше только провод от колонки и чья-то куртка на спинке стула. Пластиковый стул покачивался на неровной земле. Я сложила салфетку вчетверо, подложила под переднюю ножку. Села.
Четыре года. Четыре года я слышу это – «ты же теперь не родня». С того дня, как я потеряла Серёжу. Вера тогда решила, что я – вычеркнутая строчка. Серёжа – её муж, мой старший брат. Был. А теперь его нет, и для Веры я – никто.
На свадьбу Кирилла я не ждала приглашения от неё. Кирилл позвонил сам. Сказал: «Тёть Галь, я без тебя не хочу». Ему двадцать пять, а голос как у того мальчишки, который семь лет подряд приезжал ко мне на лето. Я работаю воспитательницей в детском саду – зарплата, какая есть. Конверт с пятью тысячами лежал во внутреннем кармане сумки. А под конвертом – альбом.
Я потрогала его через ткань сумки. Тканевая обложка, плотная, синяя. Сорок семь фотографий. Подпись под каждой – моим почерком. Вот он в шесть лет с сачком. Вот в десять – верхом на заборе у меня на даче. В тринадцать – звонит мне из больницы, а не маме, потому что руку сломал. Месяц я клеила, подписывала, выбирала фото. Месяц.
Но доставать пока не стала. Рано.
Тамада прошёл мимо. Мужчина лет сорока пяти, в жилетке, с микрофоном в руке. Посмотрел на мой стул у забора, кивнул.
– Так, вы – это у нас кто?
– Галина. Сестра отца жениха.
Он наклонился чуть ближе. Пахло одеколоном и мятой.
– Мне сказали, что вы не из близких. Вам тут удобнее будет, на свежем воздухе. Тут прохладнее.
Мне сказали. Не «я решил». Не «так по списку». Мне сказали.
Я посмотрела на навес, где за длинным столом сидела Вера в бежевом платье, с брошью на лацкане. Она поправляла цветы в вазе и не смотрела в мою сторону. Она никогда не смотрела в мою сторону, когда делала что-то, за что потом не хотела отвечать.
Тамада уже отошёл. Щёлкнул пальцами, перехватил микрофон поудобнее, развернулся к залу.
– Правило этой свадьбы! Каждый гость встанет и расскажет, за что он любит молодых. Без этого – не выпускаю! Правило!
Зал засмеялся. Кто-то захлопал. Я смотрела на свой стул у забора. На салфетку под ножкой.
Я поняла, что не могу тут сидеть. Не потому, что обидно. Потому что Кирилл будет искать меня глазами – а меня нет. Я за клумбой.
Я встала, подняла стул и понесла его через двор. Мимо клумбы, мимо колонки, мимо столов с салатами. Поставила рядом со столом Веры. Не за ним – рядом. Стул на траве, вплотную.
– Я – сестра Серёжи. Мне – сюда.
Вера повернулась. Брошь блеснула. Губы сжались, разжались. Ничего не сказала. Перевела взгляд на бархатцы и стала нарезать хлеб.
Я села. Сумка на коленях. Альбом внутри.
Тамада посмотрел на меня от своей стойки, прищурился. Потом взял микрофон.
– А теперь – поздравления! Каждый расскажет! Начинаем!
Я сжала ручку сумки. Внутри – весь альбом. Всё его детство.
***
Первой поздравляла мать невесты. Потом – дед, отец невесты, две подруги Даши, коллега Кирилла. Тамада вызывал по списку. Я ждала.
После шестого тоста я подняла руку. Тамада посмотрел на меня, потом в свой блокнот. Перевернул страницу. Вызвал дядю невесты.
После девятого я снова подняла руку. Он снова заглянул в блокнот.
– Так, дальше у нас – друзья жениха!
Я сидела с поднятой рукой. Кто-то за соседним столом посмотрел на меня. Я опустила руку.
Одиннадцатый тост. Двенадцатый. Каждый гость вставал, брал микрофон, говорил. Тамада улыбался, командовал, направлял. Я была единственной, кого он пропускал. Не потому что забыл – он каждый раз смотрел на меня перед тем, как назвать следующего.
Я тронула обложку альбома через сумку. Плотная ткань, углы чуть загнулись от жары.
– А теперь – слово от семьи жениха! – Тамада развернулся к столу Веры. – Мама!
Вера встала. Говорила красиво, долго. Про то, как растила Кирилла одна, как тянула две ставки, как ночами не спала. Она ни разу не упомянула Серёжу. Моего брата. Отца Кирилла. Как будто Кирилл появился из ничего.
Я сжала ручку сумки.
– А ещё кто от семьи? – крикнул кто-то из зала.
Тамада засмеялся. Щёлкнул пальцами.
– Ну, у нас тут есть и бедная родня за дальним столом – подождёт!
Зал засмеялся. Не весь – часть. Но достаточно. Звук был такой, будто по рукам хлопнули мокрой тряпкой.
Я сидела. Смотрела на свои колени. На сумку. На тканевую обложку, которая выглядывала из-под молнии. Каждая фотография подписана. Сачок. Забор. Больница.
Я встала.
Не потому что придумала, что сказать. Потому что ноги разогнулись сами. Я стояла рядом со стулом, который сама принесла через весь двор. И сказала – без микрофона, но двор был небольшой, и слышали все:
– Я подожду. Но я – не бедная родня. Я – тётя жениха. И у меня есть что сказать.
Тамада поднял ладони. Улыбка стала шире.
– Ну ладно, ладно! Пошутил! Все свои! Тётя, садитесь, дойдём и до вас! После основных!
Зал захлопал. Кто-то сказал: «Ну вот, разобрались». Кто-то налил мне воды. Я села.
Тамада уже вызывал следующего. «После основных» – а основные не кончались.
***
Поздравления закончились. Без меня. Тамада объявил танцы, конкурсы, снова танцы. «После основных» – а «основные» перешли в торт, торт – в фотосессию, фотосессия – в «а теперь караоке!».
Я сидела у стола и смотрела, как чужие люди обнимают моего племянника. Все говорили, все желали, все лезли в кадр. Я – ждала. Как в очереди, которая движется мимо.
Надо иначе. Не просить. Сделать.
Пока зал смотрел, как Кирилл и Даша режут торт, я достала альбом из сумки. Синяя обложка, тёплая от моих рук. Уголки чуть загнулись – весь день в сумке, на жаре. Я разгладила их пальцами.
Положила альбом на стол подарков, между коробкой с вафельницей и пакетом из мебельного. Подписала открытку: «Кирюш, тут – всё, что я помню. Тётя Галя». Убрала ручку в сумку. Вернулась к своему стулу.
Выдохнула. Теперь – дойдёт. Хотя бы так. Не через микрофон, не через тамаду, не через разрешение Веры. Просто подарок на столе. Кирилл заберёт, откроет, увидит.
Я выпила воды. Посмотрела на небо – густое, июльское, с полосой заката за крышей соседнего дома. Хорошо. Пусть так.
Через полчаса я посмотрела на стол подарков.
Альбома не было.
Коробка с вафельницей стояла. Пакет из мебельного стоял. Три конверта лежали веером. Бутылка в золотой обёртке. Открытка с зайцем. А альбома – нет.
Я встала. Подошла к столу. Посмотрела под скатерть, за коробки, сдвинула пакет. Нет. Все фотографии, весь месяц работы, подпись под каждой – исчезли. Моя открытка лежала на краю стола, сдвинутая, как ненужная салфетка.
Вера стояла у входа в дом с бокалом минералки. Салфетка в левой руке, скомканная.
– Вера, ты не видела – я оставила альбом на столе подарков.
Она посмотрела на меня поверх бокала. Спокойно. Как смотрят на ребёнка, который просит конфету перед обедом.
– Альбом? Да, я убрала. На веранду. Тут ветер, солнце, испортится. Потом отдадим.
Забота. Как будто ветер и солнце – вот что её волновало. Как будто она альбом спасала, а не прятала.
– Вера, это подарок. Кириллу. Верни, пожалуйста.
– Галя, послушай. – Она поправила брошь. Пальцы привычные, жест старый – так она делала каждый раз, когда собиралась сказать что-то окончательное. – У Кирилла свадьба. Тут сто дел. Ему сейчас не до фотографий из детства. Потом посмотрит, когда уляжется.
– Когда уляжется? Это его детство. Там его отец. Серёжа.
Вера перехватила бокал другой рукой. Слово «Серёжа» легло между нами как камень.
– Не начинай, Галя. Не здесь. Тут люди, камера, фотограф. Я прошу – не порти сыну праздник.
Она повернулась ко мне спиной. Бежевое платье, ровная спина, брошь. Разговор закончен. Ответа не будет, потому что ответ – это уже «скандал», а скандала «при людях» Вера не допускала. Всё это время она так делала. Говорила «потом» и уходила.
Тамада вышел на площадку, постучал по микрофону.
– Так, внимание! Основные подарки вручены! Молодые довольны! Переходим к главному!
Основные подарки вручены. А мой – на веранде. Среди чьих-то курток и зонтов.
Я обошла стол, прошла мимо клумбы, мимо фотографа, который менял объектив. Кирилл сидел рядом с Дашей, они разглядывали конверты. Кто-то из друзей наклонился к ним, показывал что-то на телефоне. Даша смеялась.
Я подошла. Тронула Кирилла за плечо.
– Кирилл, послушай, я хочу отдать тебе –
Рука на моём локте. Вера. Тёплые пальцы, крепкая хватка. Она подошла бесшумно, как подходят люди, которые следят. Брошь блестела у моего лица.
– Не сейчас, Галя. – Она улыбалась, но пальцы на моём локте сжались. – Пойдём, я тебе воды налью. Кирюша занят.
Кирилл обернулся, но друг уже тянул его смотреть видео, и он отвернулся. Не услышал. Или услышал, но не понял.
Вера вела меня от стола. Я шла. Фотограф навёл объектив, гостья за соседним столом смотрела с любопытством. Если я вырву руку – на снимках будет «тётка устроила скандал на свадьбе».
Годами я так хожу. Вера говорит «потом», берёт за локоть, уводит. А я иду. Потому что – Кирилл. Потому что – «не надо портить». Потому что каждый раз кажется: ещё немного, и всё наладится.
Я остановилась у мангала. Вера отпустила мой локоть, убрала руку, разгладила платье. Воды не налила.
Кто-то из гостей тронул меня за плечо.
– Вы ничего, нормально? А то мне показалось –
– Нормально, – сказала я.
Мангал остывал. Угли серели, покрывались белым. Я стояла без альбома, без слова, без стула – стул остался там, у стола, куда я его принесла утром. Утром, когда ещё думала, что стул – это всё, что нужно переставить.
Тамада взял микрофон и сказал то, от чего в висках стало тесно.
– А теперь – самое интересное! Кто сколько подарил молодым! Считаем! Конкурс!
***
Тамада вскрывал конверты. Называл суммы. Зал хлопал после каждой.
– От друзей жениха – тридцать тысяч! Молодцы, ребята!
Хлопки.
– От семьи невесты – пятьдесят! Серьёзные люди!
Свист, смех.
– От коллег Кирилла – двадцать! Но с сертификатом в мебельный – считается!
Он шёл по списку. Я понимала, к чему идёт. Мой конверт. И альбом, которого на столе подарков уже не было.
Тамада дошёл до конца.
– Так, и у нас тут ещё – от тёти жениха. – Он посмотрел на меня. – Конверт – пять тысяч.
Пауза. Он выждал её. Профессионально.
– И фотоальбом. – Он развёл руками. – Трогательно, конечно. Но за фотоальбом ипотеку не оформляют, верно?
Смех. Негромкий, неуверенный. Но – смех.
Я стояла у мангала. Руки пустые. Альбом – в доме, куда Вера его отнесла. Стул – у чужого стола. Слово – ни разу не дали.
Конверт с деньгами и альбом, в котором – каждое лето, мой двор, мои каши, мои пластыри на сбитых коленках. И это – «ипотеку не оформляют».
Я пошла. Не к мангалу, не к своему стулу. К тамаде.
Он увидел, что я иду, и поднял микрофон повыше. Как поднимают стакан, чтобы ребёнок не достал.
– Так, тётя, мы уже –
– Вы сами сказали правило, – сказала я. Голос не дрожал. Я и сама удивилась. – Каждый гость встанет и расскажет, за что любит молодых. Вы сказали – без этого не выпускаете. Я – гость. Я – не сказала. Вот моё.
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Веру. Вера стояла у входа в дом с бокалом, брошь блестела, салфетка скомкана.
Я не взяла микрофон. Двор маленький, слышно и так.
– Кирилл приезжал ко мне каждое лето. С первого класса до восьмого. Я встречала его на автовокзале с плакатом, потому что он боялся, что меня не узнает – хотя узнавал всегда. Я учила его варить макароны и чинить велосипед. Когда он в тринадцать лет сломал руку, он позвонил мне. Не маме. Мне. Потому что знал, что я не буду кричать, а приеду.
Двор молчал. Музыка играла, но её уже никто не слышал.
– Я делала этот альбом месяц. Каждое фото подписала от руки. Что было, когда, с кем. Чтобы Кирилл показывал своим детям. Чтобы они знали, что у него был отец. Мой брат Серёжа. Которого сегодня ни разу не назвали по имени.
Вера поставила бокал. Промахнулась мимо перил, бокал звякнул о ступеньку.
– А теперь скажите мне, – я повернулась к тамаде. – Кто вам сказал, что я не из близких?
Тамада стоял с микрофоном. Молча. Потом повернулся к Вере.
Он даже не сказал. Просто посмотрел на неё. И все посмотрели туда же.
Вера подняла скомканную салфетку к лицу. Глаза мокрые. Повернулась к женщине рядом – тёте невесты, кажется – и сказала:
– Я ведь просила его просто рассадить, а он – вот это всё устроил. Я не хотела. Я же не хотела.
Тамада сделал шаг назад. Опустил микрофон. Посмотрел на свои ботинки.
Кирилл встал из-за стола. Он шёл ко мне через двор, и лицо у него было как у того мальчика, который звонил из больницы – серьёзное и потерянное одновременно. Обнял меня. Крепко. Так, что я почувствовала запах его нового костюма – ткань, бирка, свадьба.
– Тёть Галь. Прости. Я не знал.
Даша подошла следом. Она уже держала в руках альбом – успела забрать из дома, пока я говорила. Открыла. Первая страница – Кирилл в шесть лет, с сачком, в моём дворе. Подпись моим почерком: «Первое лето. Боялся лягушек, но ловил».
Даша посмотрела на Кирилла. Потом на меня.
– Спасибо, – сказала она. – Это лучшее, что нам подарили.
***
Через три недели Кирилл приехал ко мне. Без предупреждения, с тортом в пакете и Дашей на пассажирском. Сели на кухне. Кирилл пил чай из той же кружки, из которой пил в десять лет, – зелёной, со сколом на ручке.
– Мама не звонит? – спросила я.
– Звонит. Но тамаду больше никуда не зовёт. И альбом – у нас. На полке, в гостиной. Даша каждому гостю показывает.
Даша кивнула.
– Там есть фотография, где Кирилл спит на крыльце с котом. Я её всем показываю первой.
Я посмотрела на окно. За стеклом – двор, где он когда-то ловил лягушек. Забор, который он помогал мне красить в одиннадцать лет. Яблоня, которую мы сажали вместе.
Кирилл допил чай. Поставил кружку. Зелёную, со сколом.
– Тёть Галь, – сказал он. – Я в следующем году хочу, чтобы ты ей крёстной была.
Я не сразу поняла. А через секунду – дошло.
– Кому – ей?
Даша положила руку на живот. Улыбнулась.
Я убрала волосы за ухо. Чай в кружке ещё был тёплый. Во дворе качалась яблоня, и до следующего лета оставалось не так много.
