Список лежал на холодильнике, придавленный магнитом с надписью «Анапа 2019». Тридцать фамилий, аккуратно, учительским почерком. Лена провела пальцем сверху вниз и не нашла своей.
Она перечитала. Потом ещё раз. Медленно, по слогам, будто разучилась читать.
Соседка Таня Кривцова. Парикмахерша Жанна. Двоюродная племянница из Пскова, которую Галина Петровна видела в последний раз на похоронах деда. Все были. А Лены не было.
– Серёж, – позвала она мужа.
Он не услышал. Или сделал вид.
Телевизор за стенкой бубнил про погоду, дочка Варя шуршала фломастерами на полу, а Лена стояла у холодильника и чувствовала, как немеют кончики пальцев. Так бывает, когда долго держишь что-то ледяное.
Только в руках у неё ничего не было.
Свадьба, которой почти не случилось
Они расписались в две тысячи семнадцатом, в октябре. Без платья, без лимузина, без ста гостей. Лена хотела скромно, и Серёжа кивнул. Он вообще легко кивал. Это потом она поняла, что кивок не всегда означает согласие. Иногда он означает «мне всё равно».
Галина Петровна на свадьбу пришла в чёрной юбке. Не в знак траура, нет. Просто, как она объяснила, другая была в стирке. Лена тогда не придала значения. Подумала: ну юбка и юбка, мало ли.
Но фотографии запомнили. На единственном совместном снимке Галина Петровна стоит между ними, положив руку на плечо сыну. Лена чуть сбоку, как случайная прохожая, попавшая в кадр.
Серёжа был единственным сыном. И не просто единственным, а поздним, выстраданным. Галина Петровна родила его в тридцать семь, после двух замерших беременностей. Муж ушёл, когда Серёже исполнилось три. Потом были годы на две работы: школа и репетиторство. Мальчик, которого она тянула одна, стал для неё всем.
Лена это понимала. Правда понимала. Она сама выросла без отца, знала, что такое одна мать на все случаи жизни. И потому первые годы терпела.
А терпеть было что.
Борщ, который всегда не такой
Первый Новый год они встречали у Галины Петровны. Лена приготовила салат оливье по маминому рецепту: с солёными огурцами, не с маринованными, и с варёной колбасой.
Галина Петровна попробовала ложку, промолчала. Потом достала из холодильника свой тазик. «Серёженька привык к моему», сказала она негромко. И улыбнулась так, что возразить было невозможно.
Ленин салат простоял на краю стола до утра. К нему никто не притронулся.
Это стало системой. Борщ Лена варила слишком жидкий. Котлеты, сухие. Пироги, не пышные. Галина Петровна не ругалась, нет. Она поправляла. Мягко, с улыбкой, с бесконечным «я просто хочу подсказать». И каждая подсказка ложилась как монетка в копилку, а копилка медленно тяжелела.
Серёжа не вмешивался.
– Мам, ну хватит, – говорил он изредка, но таким тоном, каким говорят «передай соль».
А Лена варила борщ снова. Гуще. Ярче. С обжаренной свёклой, как учила Галина Петровна. И снова слышала: «Неплохо, но Серёженька любит, когда картошка помельче».
Варя
Дочка родилась в две тысячи девятнадцатом, в марте. Серёжа приехал к обеду, с пакетом яблок и растерянным лицом. А Галина Петровна приехала первой.
Она нашла медсестру, выспросила вес и рост, успела сфотографировать внучку через стекло и отправить всем родственникам. Когда Лена пришла в себя, первое, что она увидела, был телефон мужа с сообщением от свекрови: «Наша девочка! Вся в Серёженьку!»
Наша. Не ваша. Наша.
Первый месяц Галина Петровна жила у них. Помогала, как она говорила. Вставала к ребёнку ночью, грела бутылочки, купала. И Лена была благодарна, честно. Потому что после кесарева каждое движение давалось с болью, а молоко пришло только на пятый день, и то скудное.
Но помощь имела форму. Галина Петровна перекладывала Варю из кроватки к себе в комнату. Забирала на прогулку, не спрашивая. Однажды Лена проснулась в пустой квартире: свекровь увезла дочку к себе домой, «чтобы мама отдохнула».
Лена заплакала. Не от злости, от бессилия.
Серёжа, когда вернулся с работы, пожал плечами.
– Она же хотела как лучше. Что ты вечно придираешься?
Это «вечно» повисло между ними. Лена впервые подумала, что, может быть, дело не в свекрови. Может, дело в том, что она вышла замуж не за мужа, а за чьего-то сына.
Фотоальбом без лица
На Варину годовщину Галина Петровна подарила альбом. Толстый, в бархатной обложке, с золотым тиснением «Наша Варенька». Внутри были фотографии за весь первый год: Варя спит, Варя ест кашу, Варя в парке, Варя у бабушки на руках, Варя с папой.
Лена листала и считала. Двадцать три фотографии с Галиной Петровной. Одиннадцать с Серёжей. И две с ней. На обеих Лена стоит спиной или сбоку, размытая, как случайный элемент фона.
Она ничего не сказала. Поставила альбом на полку и улыбнулась. Но внутри что-то щёлкнуло. Тот звук, когда пластиковый замок защёлкивается, и ты уже не можешь открыть обратно, только сломать.
Серёжа вечером спросил, понравился ли подарок. Лена сказала:
– Красивый альбом.
И это была правда. Альбом был красивый.
Обычные дни
Годы шли. Варя выросла из ползунков, пошла в садик, научилась говорить «бабуля» раньше, чем «мама», потому что Галина Петровна занималась с ней каждый вторник и четверг, пока Лена была на работе.
Лена работала бухгалтером в строительной фирме. Серёжа получал больше: он был инженером на заводе. Но деньги уходили быстро: ипотека, садик, продукты, Варины кружки.
И каждый месяц пятнадцать тысяч маме.
Лена узнала об этом случайно. Увидела смс от банка на Серёжином телефоне: «Перевод 15 000 руб. получателю Г.П. Морозова успешно выполнен». Она не рылась в телефоне, он сам лежал экраном вверх, и уведомление всплыло.
– Серёж, что это?
– Маме помогаю. У неё пенсия маленькая.
– Сколько у неё пенсия?
– Девятнадцать с чем-то. Ну, двадцать.
Лена прикинула: двадцать тысяч пенсии плюс пятнадцать от сына. Тридцать пять. Квартира своя, коммуналка три тысячи. Одинокая женщина в небольшом городе. Это не бедность.
– А ничего, что мы платим ипотеку двадцать семь в месяц? – сказала Лена.
– Это моя мать.
Точка. Конец разговора. Серёжа надел куртку и ушёл в гараж. Лена осталась с калькулятором в голове и ощущением, что семейный бюджет, это не то, что она видит в таблице. В нём есть строчки, которые от неё прячут.
Она не стала скандалить. Перераспределила расходы, отказалась от курсов английского, на которые ходила по субботам. Двести рублей за занятие, но и они были лишними.
Галина Петровна тем временем поехала на Новый год в Калининград с подругой. На деньги сына. Но Лена решила этого не замечать.
Праздник, который всё изменил
В сентябре Галине Петровне исполнялось шестьдесят пять. Юбилей. Женщина планировала его за полгода, как военную операцию.
Ресторан «Берёзка» на выезде из города. Зал на тридцать человек. Меню: салаты, горячее, торт на заказ с мастичными розами. Тамада, фотограф, ди-джей. Общий бюджет, по Лениным подсчётам, тысяч сто двадцать, если не больше.
И конечно, Серёжа оплачивал львиную долю.
– Сколько? – спросила Лена, когда он сказал про ресторан.
– Восемьдесят. Остальное скинутся родственники.
– Восемьдесят тысяч?
– У мамы юбилей раз в жизни.
Лена не стала спорить. Юбилей так юбилей. Она даже предложила помочь: составить список гостей, обзвонить, договориться про торт. Галина Петровна согласилась на торт. «С бисквитом, Лена, не с суфле. Серёженька суфле не любит.»
И Лена заказала торт. Семь тысяч, трёхъярусный, белые розы, золотая надпись «65 лет». Выбрала кондитерскую по отзывам, съездила на дегустацию, утвердила. Галина Петровна одобрила фотографию макета. «Симпатично», сказала она. Высшая похвала.
А потом появился список.
Тридцать фамилий
Галина Петровна принесла его сама, во вторник вечером, когда заехала забрать Варю на ночёвку. Три листа в прозрачном файле: рассадка, меню, порядок тостов.
Лена взяла файл, чтобы положить на холодильник. И по привычке человека, который работает с цифрами, пробежала глазами.
Стол один, главный: Галина Петровна, Серёжа, Варя, подруга Нина Ивановна, брат Виктор с женой.
Стол два: коллеги по школе, шесть человек.
Стол три: родственники, двоюродные, троюродные, какие-то дальние, которых Лена никогда не видела.
Стол четыре: соседи и знакомые.
Лена прочитала все тридцать фамилий. Потом перевернула страницу, думая, что есть продолжение. Продолжения не было.
Её не было в списке. Нигде. Ни за главным столом рядом с мужем. Ни за столом родственников. Ни даже за столом соседей, между парикмахершей Жанной и Таней Кривцовой.
Варя была. Четырёхлетняя Варя, которая не высидит за столом и двадцати минут. А Лена, которая заказала торт, выбрала кондитерскую, проверяла меню и собиралась надеть новое платье, купленное на распродаже за три тысячи, нет.
Она положила файл на холодильник. Магнит с Анапой лёг сверху.
И вот тут она позвала Серёжу.
Разговор, которого не получилось
– Серёж.
Он вышел из комнаты с телефоном в руке. Играл в какую-то стрелялку, на экране мелькали вспышки.
– Посмотри список.
– Какой?
– Гостей. На юбилей.
Он подошёл, скользнул взглядом. Лена следила за его лицом. Ни одна мышца не дрогнула.
– И что?
– Меня там нет.
Пауза. Серёжа почесал ухо.
– Наверное, забыла вписать. Ты же и так придёшь.
– Серёж, там рассадка по местам. Тридцать стульев. Тридцать тарелок. Для меня стула нет.
– Позвони маме, уточни.
– Я не буду звонить твоей маме и спрашивать, почему меня нет в списке гостей. Это должен сделать ты.
Он вздохнул. Тем вздохом, который она слышала сотни раз: долгий, с присвистом, будто из воздушного шарика выпускают воздух.
– Лен, ну не начинай. Я поговорю.
Он поговорил. На следующий день, коротко, по телефону. Лена сидела рядом и слышала только его часть разговора.
– Мам, а Лена… ну, в списке… Ага. Ага. Ну ладно. Понял. Хорошо.
Он положил трубку.
– Что сказала?
– Сказала, что мест нет. Ресторан на тридцать, и все заняты. Она не может убрать кого-то из родственников, обидятся.
– А я, значит, не обижусь?
– Она сказала, что ты можешь прийти позже, к торту. Или вообще, что лучше побыть с Варей, если Варя устанет.
Лена посмотрела на мужа. Он стоял у окна, и закатное солнце золотило ему правый висок. Красивый мужчина, тридцать восемь лет, широкие плечи, спокойные глаза. И абсолютно пустой взгляд.
– Ты ей не сказал, что это ненормально?
– Лен, это её праздник. Её список. Я не могу за неё решать.
– Я твоя жена шесть лет.
– И ты ею останешься. При чём тут список?
Лена развернулась и ушла в ванную. Включила воду. Не плакать, нет. Просто чтобы заглушить тишину, которая вдруг стала такой громкой, что звенело в ушах.
Ночные мысли
Она лежала в темноте и думала.
Тридцать человек. Парикмахерша Жанна, которая стрижёт Галину Петровну раз в два месяца. Соседка Таня, с которой они здороваются через забор. Племянница из Пскова, имя которой Лена даже не помнила.
И нет места для женщины, которая родила ей внучку. Которая заказала торт за семь тысяч на деньги из семейного бюджета, к которому свекровь не имела никакого отношения.
Лена вспомнила свою маму. Татьяна Алексеевна, шестьдесят один год, живёт в Воронеже. Маленькая, полная, с короткой стрижкой и привычкой вытирать руки о фартук, даже если руки чистые. Мама приезжала к ним два раза за шесть лет. Оба раза спала на раскладушке на кухне.
И оба раза Галина Петровна приходила в гости, садилась за стол и говорила Татьяне Алексеевне: «Как хорошо, что вы приехали. А то Серёженька совсем без домашней еды. Лена, конечно, старается, но…»
Мама потом звонила и говорила:
– Леночка, ты там держись.
И в этом «держись» было всё. Мама понимала. Но мама была в Воронеже, а Лена здесь.
И вот, лёжа в темноте, Лена подумала: а что, если не держаться?
Что, если просто встать и уйти? Не со скандалом, не с битьём посуды, не с криком «или я, или твоя мать». А тихо.
Утро решений
Нет, она не ушла на следующее утро. И через день тоже. Лена была бухгалтером, она привыкла считать, прежде чем действовать.
Она позвонила подруге Марине. Марина работала в той же фирме, сидела за соседним столом, и за десять лет знала о Лениной жизни больше, чем Серёжа.
– Мариш, у меня вопрос. Если муж не заступается за тебя перед своей мамой шесть лет подряд, это значит что?
– Что у него нет позвоночника.
– А если он хороший отец?
– Лен, хороший отец учит дочку, что мать заслуживает уважения. А не что мать можно вычеркнуть из списка.
Марина была резкая. Разведённая, с двумя детьми, с ипотекой и котом по имени Борис. Она прошла через своего Андрея, через его маму, через суд и раздел квартиры. И теперь жила в однушке на окраине, но, как она сама говорила, «сплю спокойно, и никто не говорит мне, что борщ жидкий».
– Я не говорю, что надо разводиться, – уточнила Марина. – Я говорю, что список на холодильнике, это не про ресторан. Это про то, какое место ты занимаешь в этой семье. Нулевое.
Лена молчала. Потому что знала, что Марина права. И потому что знала это давно, а список просто превратил ощущение в факт.
Торт
До юбилея оставалась неделя. Лена продолжала жить как обычно: работа, садик, ужин, Варины рисунки на стенах, Серёжин храп по ночам. Она не поднимала тему списка. Серёжа тоже.
В четверг позвонила кондитерша. Подтвердить заказ. Трёхъярусный, белые розы, золотая надпись.
– Всё в силе? – спросила девушка.
– Да, всё в силе, – ответила Лена.
Потом положила трубку и подумала: а почему, собственно, в силе? Торт заказан на её имя. Оплачен авансом с её карты. Три с половиной тысячи предоплата, остаток при получении.
Она не стала отменять заказ. Мелочность, это не её стиль. Но что-то внутри неё зашевелилось, как будто пружина, которую долго сжимали, начала разжиматься.
В пятницу вечером Серёжа сказал:
– Мама спрашивает, ты заберёшь торт в субботу утром и привезёшь в ресторан к двенадцати?
Лена гладила Варину блузку. Утюг шипел паром.
– Привезти торт на праздник, на который я не приглашена?
– Лен, ну не начинай опять.
– Я не начинаю. Я спрашиваю. Привезти торт и уехать? Или привезти торт и подождать на парковке, пока вы его съедите?
– Я поговорю с мамой.
– Ты уже говорил.
– Поговорю ещё раз.
Он позвонил при ней. На этот раз Лена слышала голос Галины Петровны из трубки: высокий, уверенный, с привычными учительскими интонациями.
– Серёженька, я уже всё объяснила. Мест нет. Я не могу обидеть Виктора и Аллу, они специально из Самары летят. И Нину Ивановну, мы сорок лет дружим. Лена поймёт. Она разумная женщина.
Разумная женщина. Лена стояла с утюгом в руке и чувствовала, как пар обжигает запястье. Она не убрала руку. Боль была маленькая и конкретная, и от этого почему-то легче, чем от огромной и размытой, которая сидела в груди.
– Мама сказала, в следующий раз… – начал Серёжа.
– Я слышала.
– Ну и? Давай без драмы.
Без драмы. Лена поставила утюг на подставку. Выключила из розетки. Повесила Варину блузку на плечики.
– Хорошо, – сказала она. – Без драмы.
Суббота
Утром Лена встала в шесть. Собрала Варю: белые колготки, голубое платье с бантом, туфельки, которые покупали к утреннику. Заплела косичку.
– Мама, а ты тоже нарядная будешь?
– Я сегодня не иду на праздник, Варюш.
– Почему?
– Потому что бабушка пригласила только тебя и папу.
Варя нахмурилась. В четыре года дети понимают больше, чем думают взрослые.
– А мне без тебя не хочется.
Лена присела на корточки и застегнула ей туфельку. Левую, потом правую. Пальцы не дрожали.
– Ты повеселишься. Там будет торт. Большой, красивый, с розочками. Мама его сама заказывала.
Серёжа появился в прихожей. Костюм, рубашка, одеколон. Красивый, чужой мужчина.
– Торт забрать? – спросил он.
– Я уже договорилась с доставкой. Привезут к двенадцати.
Она не стала нагружать его тортом. И не стала сама ехать в кондитерскую. Позвонила накануне, доплатила за доставку пятьсот рублей.
Серёжа кивнул. Взял Варю за руку.
– К вечеру вернёмся.
– Хорошо.
Дверь закрылась.
Тишина. Целый день тишины.
Она сварила кофе. Достала ноутбук. Открыла таблицу, в которой вела семейный бюджет: доходы, расходы, ипотека, садик, продукты, одежда, Серёжин перевод маме.
И начала считать.
Цифры, которые не лгут
За шесть лет брака Серёжа перевёл матери примерно миллион сто тысяч. Если считать по пятнадцать тысяч в месяц, а в первые два года было по десять. Плюс подарки, плюс ремонт ванной в её квартире, плюс новый холодильник, плюс поездка в Калининград, плюс юбилей.
Лена вбила все цифры, какие помнила. Получилось около миллиона трёхсот.
За те же шесть лет на свою маму Лена потратила примерно сто двадцать тысяч. Подарки на дни рождения, лекарства, один раз билеты на поезд.
Она не стала сравнивать. Цифры сами говорили.
Потом она открыла другую вкладку. Ипотека: остаток два миллиона четыреста. Платёж двадцать семь тысяч. Квартира оформлена на двоих, по половине.
А потом ещё одну вкладку. «Сколько стоит снять однушку с ребёнком в их городе.» Четырнадцать, шестнадцать тысяч. Садик рядом с работой есть, она проверяла, когда Варю устраивали. Алименты, если двадцать пять процентов от Серёжиной зарплаты, это примерно шестнадцать тысяч.
Лена сидела над цифрами три часа. Она не плакала, не злилась. Она считала.
Вечер
Они вернулись в восемь. Варя уснула в машине. Серёжа внёс её на руках, уложил, не раздевая. Потом сел на кухне.
От него пахло вином. Галстук развязан, верхняя пуговица расстёгнута.
– Нормально прошло, – сказал он.
– Рада.
– Торт все хвалили.
– Хорошая кондитерская.
– Мама сказала спасибо передать.
Лена кивнула. Налила ему чай. Поставила чашку на стол.
– Лен, я знаю, что ты обиделась.
– Я не обиделась.
– Мама такая. Она не со зла.
– Серёж. Твоя мама вписала соседку, с которой здоровается через забор, но не вписала меня. Мне не нужно объяснять, со зла это или без.
– И что ты хочешь?
Лена посмотрела на него. На чашку в его руках. На разводы чая на дне.
– Я хочу знать: если через десять лет Варя выйдет замуж, ты её мужа тоже вычеркнешь из списка, потому что мест нет?
Серёжа молчал.
– Или это только со мной так можно?
Он поставил чашку. Потёр лицо ладонью. Лоб, нос, подбородок.
– Ты преувеличиваешь. Это был один праздник.
– Это был не один праздник. Это было шесть лет. И праздник просто показал то, что было всегда.
– И что теперь?
– Теперь я хочу, чтобы ты ответил честно. Для тебя я, твоя жена, ты хоть когда-нибудь скажешь матери, что я часть этой семьи? Или я навсегда та, которая варит жидкий борщ и подождёт на парковке?
Серёжа молчал долго. За окном гудела машина, скрипели качели во дворе, соседский мальчишка стучал мячом.
– Я не знаю, – сказал он наконец.
И это было честно. Впервые за шесть лет он не сказал «ну не начинай» и не вздохнул. Он сказал правду. Он не знал.
Лена встала, убрала чашки, протёрла стол.
– Спасибо, что честно.
Октябрь
Она не подала на развод в сентябре. И в октябре тоже. Но что-то сдвинулось, как мебель после ремонта: вроде всё стоит, а ходишь иначе.
Лена перестала ездить к свекрови по воскресеньям. Серёжа возил Варю один. Галина Петровна звонила, Лена отвечала коротко и вежливо: да, хорошо, передам.
Она записалась обратно на курсы английского. По субботам, с десяти до двенадцати.
– Зачем тебе английский? – спросил Серёжа.
– Для себя, – ответила Лена.
И он не нашёл, что возразить.
В ноябре Галина Петровна заболела. Бронхит, потом осложнение, потом две недели на больничном. Серёжа мотался к ней каждый вечер: продукты, лекарства, градусник.
– Лена не зайдёт? – спросила Галина Петровна по телефону.
Серёжа передал вопрос.
– Передай маме, что я желаю ей скорейшего выздоровления, – сказала Лена. Не зло, не мстительно. Просто ровным голосом, каким говорят «хорошего дня» на кассе.
Декабрь
Перед Новым годом Галина Петровна позвонила сама.
– Леночка, приходите тридцать первого. Буду рада.
Леночка. Впервые за шесть лет, не Лена, а Леночка.
Лена помолчала.
– Спасибо, Галина Петровна. Мы с Варей в этом году к маме, в Воронеж.
Тишина в трубке. Такая густая, что можно было ложкой есть.
– Как… к маме?
– Я купила билеты на поезд. Поедем двадцать девятого, вернёмся третьего.
– А Серёженька?
– Серёженька решит сам.
Лена положила трубку и обнаружила, что улыбается. Не злорадно. Не горько. А так, как улыбаются, когда впервые за долгое время чувствуют себя на своём месте.
Серёжа пришёл вечером мрачный.
– Мама звонила.
– Знаю.
– Она расстроилась.
– Понимаю.
– Лен, это же Новый год.
– Именно. И моя мама тоже хочет видеть внучку. Она видела Варю два раза за четыре года.
– А я?
– А ты выбирай.
Он выбрал. Поехал с ними в Воронеж. Лена не знала, от чего именно: от вины, от страха или от того, что впервые понял, каково это, когда тебя ставят перед выбором, а не перед фактом.
Татьяна Алексеевна встретила их пирогами, расстелила чистое бельё, выделила комнату. Варя носилась по квартире, Серёжа ел и хвалил, и мама вытирала руки о фартук и улыбалась.
В первый вечер, когда все уснули, Лена сидела на кухне с мамой. Чай, варенье из крыжовника, тиканье часов.
– Мам, как ты думаешь, можно починить то, что ломалось шесть лет?
Татьяна Алексеевна подлила ей чаю.
– Починить можно что угодно, Леночка. Но только если обе стороны хотят чинить. А если одна сторона считает, что ничего не сломано, какой смысл?
– А если он начал понимать?
– Тогда дай ему время понять до конца. Но не за твой счёт.
Январь
В январе Серёжа поговорил с матерью. Лена не знала подробностей, он не пересказывал. Но Галина Петровна перестала звонить каждый день. Стала звонить два раза в неделю. Потом раз. И в голосе её появилось что-то новое. Не обида и не злость. Осторожность. Как у человека, который впервые понял, что пол под ногами может провалиться.
На восьмое марта Галина Петровна подарила Лене шарф. Хороший, кашемировый, в коробке с лентой. Внутри открытка: «Леночке с благодарностью».
Лена приняла. Поблагодарила. И ничего не почувствовала. Ни радости, ни торжества. Просто взяла коробку и убрала в шкаф.
Весна
В апреле Лену повысили в должности. Старший бухгалтер. Серёжа сказал «молодец». Варя нарисовала маме грамоту фломастерами.
Серёжа перестал переводить матери пятнадцать тысяч. Снизил до десяти. Потом до семи. Лена не просила. Он сделал сам.
– Я открыл маме вклад, – сказал он как-то. – Пополняемый. Буду класть туда, а не на карту. Пусть будет на чёрный день, а не на Калининград.
Лена кивнула. Первый взрослый поступок за шесть лет.
И впервые за долгое время она подумала: может быть. Может быть, он всё-таки способен вырасти.
Что осталось
Они не развелись. По крайней мере, не тогда.
Лена не простила Галину Петровну. И не стала ненавидеть. Она просто перестала ждать от неё того, чего та не могла дать. Есть люди, которые любят только вниз: детей, внуков. И не умеют любить вбок: невестку, зятя, чужого человека рядом с кровным.
Но Лена поняла другое. Что место за столом не выпрашивают. Не выторговывают. Не зарабатывают тортами и правильным борщом. Его либо дают, потому что ты часть семьи. Либо не дают, и тогда надо самой решить, нужен ли тебе этот стол.
А вас когда-нибудь вычёркивали из семейных событий, будто вас не существует? Как вы с этим справились, промолчали или нашли способ отстоять своё место?
