— С сентября тридцать одна пятьсот, — сказала Кристина и положила телефон экраном вверх рядом с моей чашкой. — Я тебе счёт уже скинула.
На экране висел счёт из детского сада «Кораблик». Под счётом сидел стикер: рыжий котик обнимал розовое сердечко. Ниже Кристина приписала своё неизменное: «До двадцать пятого 🙏».
Я посмотрела на котика. Котик смотрел на меня с таким доверием, будто прислал открытку ко дню рождения, а вовсе не счёт.
Этот садик я оплачивала уже двадцать третий месяц подряд. Савелию, сыну Кристины, сейчас четыре года. В «Кораблик» он пошёл позапрошлой осенью, когда в муниципальной ясельной группе места не нашлось. Кристина тогда вышла администратором в салон красоты, одна с ребёнком и со сменой до семи вечера. Глеб за ужином сказал, что сестру надо выручить. Что у меня зарплата больше и что это временно, до муниципального сада. И я согласилась. Ведь со стороны это выглядело совершенно разумно. У меня девяносто четыре тысячи в месяц, а у Кристины малыш на руках и никакой помощи.
Временное растянулось почти на два года. Когда оно успело стать постоянным?
— Подняли, значит, — сказала я.
— Ну да, инфляция же. — Кристина пожала плечами. — Там все подняли, я узнавала.
— А в муниципальный очередь двигается?
— Уль, ну какой муниципальный? — Она сморщила нос. — Там в группе дети как селёдки в банке. Савушка у нас нежный, он на второй день сляжет.
Глеб стоял у плиты и грел себе суп в маленькой кастрюльке. Он только что вернулся из шинного центра. От него пахло резиной, как от новой покрышки, которую сняли со стеллажа. Сама переобувка начинается в октябре, но с конца августа у них уже идут записи и распродажа зимних шин. Домой муж в это время приходит злой и голодный одновременно.
— Уль, не мелочись, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты ж на своих вафлях нормально получаешь.
— Я не мелочусь, — сказала я. — Я спрашиваю, до какого месяца это «временно».
— До муниципального, как договаривались.
— Так Кристина туда не собирается.
— Уль, ну не при ней же, — поморщился он.
На своих вафлях, надо же. Я технолог на кондитерской фабрике и отвечаю за рецептуры. Чтобы вафельный лист не трескался, а начинка не плыла в июльскую жару. Пакет некондиции, которую фабрика раздаёт сотрудникам по пятницам, как раз стоял у нас в прихожей. Тася ещё утром спрашивала, можно ли угостить девочек во дворе.
Тасе девять, с первого сентября она пойдёт в третий класс и с самой весны просится на робототехнику. Кружок стоит четыре тысячи двести в месяц. В июле я посчитала бюджет и сказала: давай с нового года, солнце. Тася кивнула и больше об этом не заговаривала. Она даже на день открытых дверей не попросилась, хотя листовка с роботом-пауком до сих пор висела на холодильнике под магнитом.
А ещё по четвергам я забирала Савелия из сада и везла к нам. У меня смена до четырёх, у Кристины до семи, и вечером она приезжала за сыном сюда. Вот и сейчас Савелий смотрел в комнате мультики, пока взрослые «решали вопросы» на кухне. Как-то само собой вышло, что четверг стал моим.
— Ты чего молчишь? — спросила Кристина. — Переведёшь же, да? Там до двадцать пятого, а то место отдадут.
Я не успела ответить, потому что в кухню заглянула Тася в пижамных штанах.
— Мам, а вафли можно?
— Ой, вафли! — Кристина тут же оживилась. — Я Савушке возьму немножко, ладно? Он такие любит.
Она вышла в прихожую и вернулась с пакетом. Отсыпала себе в сумку добрую половину, буквально горстями, не глядя. Тасю она даже ни о чём не спросила — ни как прошло лето, ни готова ли она к школе.
Тася постояла в дверях и ушла к себе без вафель.
Я смотрела на листовку с пауком. И вдруг почувствовала, что пальцы сами нашли мой телефон и сжали его так, что край чехла врезался в ладонь. Внутри стало тихо и очень холодно, как в холодильной камере, где у нас на фабрике выстаивают глазурь.
Я открыла заметку. Она называлась «Кораблик», и вела я её с самого первого платежа, сама не зная зачем. Наверное, это просто привычка технолога: всё, что уходит со склада, надо записать.
— Октябрь двадцать четвёртого года, двадцать восемь тысяч, — прочитала я вслух. — Ноябрь, двадцать восемь тысяч. Декабрь…
— Уль, ты чего? — Глеб наконец обернулся.
— Считаю. Двадцать три месяца по двадцать восемь. Шестьсот сорок четыре тысячи.
Кристина замерла с сумкой в руках. Глеб поставил на стол термокружку, с которой приехал с работы, и щёлкнул крышкой — раз, другой, третий.
— Ты что, записываешь?! — спросила Кристина.
— Записываю. — Я положила телефон. — Двадцать восемь — мои, как всегда. А три с половиной повышения пусть докладывает Глеб. Это же его сестра.
Стало так тихо, что было слышно, как на плите булькает забытый суп.
— Уль, ты серьёзно сейчас? — спросил Глеб.
— Вполне.
Он посмотрел на меня, потом на Кристину. Потом взял телефон и что-то быстро набрал.
— На, довольна? — Он развернул экран ко мне. — Три пятьсот тебе на карту. Всё, закрыли тему.
Кристина уже натягивала на Савелия кроссовки в прихожей. Шнурки она завязывала очень старательно, не поднимая головы.
— Ну ты и бухгалтерия, Ульяна, — сказала она, взяла сына за руку и хлопнула дверью.
Глеб выключил плиту и ушёл в душ, так и не поев, а я осталась на кухне одна.
Суп остывал, котик в моём телефоне всё так же обнимал сердечко. А у меня почему-то гудели руки, будто я полдня таскала лотки с тестом. Я впервые за два года сказала вслух, сколько это стоит. Сказала, и ничего не рухнуло.
Потом я пошла к Тасе, и мы сели на её кровать доедать то, что осталось в пакете. Крошки сыпались на одеяло, Тася хохотала и собирала их в ладошку.
— Мам, а тётя Кристина обиделась?
— Немножко.
— А на робототехнику мы правда с нового года пойдём?
— Правда, — сказала я.
Только я уже знала, что эту «бухгалтерию» мне ещё припомнят. Сорокины ничего не забывают.
* * *
В первую пятницу сентября в «Кораблике» устроили осеннюю ярмарку, и я узнала о ней из семейного чата.
Чат называется «Сорокины», в нём четырнадцать человек. Свекровь Зоя Степановна, её сестра с мужем, двоюродные братья Глеба с жёнами, Кристина. И я — Сорокина по мужу уже одиннадцать лет. Обычно там поздравляют с праздниками открытками, где блестят розы и котята в корзинках. Ещё пересылают рецепты засолки огурцов.
В субботу утром Кристина выложила туда две фотографии. На первой Савелий в бумажной шапке-мухоморе держал баночку яблочного повидла. На второй он вместе с воспитательницей стоял у стола с поделками из шишек и жёлудей.
Подпись была такая: «Наш Савушка на ярмарке! Спасибо брату Глебу за садик, без тебя бы не справились ❤️».
Меньше чем за час под постом собралось девять сердечек. Потом написала свекровь: «Глебушка, золотой сын. Вот кого я вырастила!» Следом отметилась её сестра, тётя Глеба: «Глеб у нас кормилец, молодец, так и надо».
Я читала это на кухне, пока варилась гречка, и перечитала ещё раз, внимательнее. Может, я чего-то не поняла? Может, Глеб тайком от меня переводил сестре что-то своё?
Нет. Все двадцать четыре платежа уходили с моей карты, даже сентябрьский, куда Глеб доложил свои три пятьсот. Платила я по QR-коду из счёта, который Кристина присылала мне, а не брату.
Я вспомнила, как прошлой зимой на дне рождения свекрови Кристина подняла тост «за брата, который нас с Савушкой вытащил». Тогда все хлопали, Глеб скромно улыбался, а я решила, что это просто красивые слова за столом. Выходит, нет.
— Глеб, — сказала я. — Ты видел?
Он вышел из комнаты в мятой футболке, зевнул и заглянул в мой телефон.
— Ну написала и написала. — Он пожал плечами. — Она ж родня, Уль. Какая разница, с чьей карты.
— Раз никакой разницы, давай с твоей.
— Опять ты за своё. — Он усмехнулся. — Ты из-за сердечек, что ли, завелась?
— Я не из-за сердечек. Я из-за того, что платишь не ты.
— Мы семья, Уль. У нас всё общее.
— Тогда почему благодарят только тебя?
Он махнул рукой и ушёл обратно к телевизору.
Никакой разницы, значит. Двадцать четыре месяца — и никакой разницы. Мне за всё это время даже спасибо никто не сказал. Ни в чате, ни лично, ни на дне рождения свекрови. На самом деле Кристина благодарила брата за то, что он когда-то уговорил меня. А платила при этом я.
Я стояла у плиты и чувствовала, как сильно горят мочки ушей. Так бывает, когда на фабрике тебя отчитывают при всём цехе за чужой брак. А возразить нельзя. Большой палец сам завис над строкой ввода.
Писала и стирала я три раза подряд. Первый вариант вышел длинный и злой, с перечислением всех месяцев. Второй получился вежливый до тошноты, с «извините, что вмешиваюсь». Третий я стёрла просто так, от растерянности, не дописав.
Всё-таки я нажала «Отправить», и ушла всего одна строка:
«Пожалуйста, Кристина. Оплата с моей карты, двадцать четвёртый месяц».
Чат тут же замолк. Девять сердечек так и висели под постом. Больше никто ничего не писал — ни через минуту, ни через пять. А потом пост исчез, вместе с мухомором и повидлом. Кристина его удалила.
У Глеба в комнате завибрировал телефон, потом ещё раз и ещё. Он вышел на кухню, совсем не зевая.
— Мать пишет, что ты позоришь Кристину перед роднёй.
— Кристину? — Я выключила гречку. — Я про себя написала. Про свою карту.
— Уль, ну можно же было в личку! Зачем при всех?
— А благодарить брата при всех было можно?
— Это другое. — Он потёр лоб. — Кристине сейчас знаешь как стыдно?
— А мне два года как было?
Он не ответил, взял телефон и тут же вышел на балкон звонить матери. Дверь он закрыл плотно, до щелчка, чтобы я ничего не слышала.
Я осталась у плиты, где под крышкой тихо дышала гречка. Сердце колотилось где-то под ключицами, мелко и часто, будто я бежала за уходящим автобусом. И при этом было странное чувство, что я наконец поставила свою подпись под собственной работой, которую два года сдавал кто-то другой.
Вскоре Глеб вернулся с балкона.
— Мать просит, чтобы ты извинилась перед Кристиной.
— За что? За правду про мою карту?
— За тон.
— Там одна строчка, Глеб. Какой в ней тон?
— Обиженный, — сказал он и ушёл в комнату.
Я открыла заметку «Кораблик» и дописала туда строчку за сентябрь.
Вечером Тася показывала мне видео, где мальчик её возраста собрал робота-паука. Робот полз по столу и перебирал проволочными лапками, а Тася смотрела на него как на живого.
— С нового года пойдёшь, — сказала я. — Обещаю.
Она обняла меня за шею, и мне стало хорошо. Только вот в личку за весь вечер мне не написал ни один Сорокин — ни полслова, даже упрёка.
А десятого сентября, в двадцать два сорок, позвонила мама.
* * *
— Уленька, котёл не зажигается, — сказала мама. — Щёлкает, щёлкает, а огня нет.
Маме шестьдесят восемь. Она одна живёт в своём доме в райцентре, в ста шестидесяти километрах от нас. После девяти вечера она не звонит никогда, потому что боится разбудить Тасю. Раз звонит, значит, дело совсем плохо.
По ночам там уже было плюс пять. Котёл заглох ещё утром, и мама весь день дозванивалась в газовую службу. Только к вечеру договорилась: мастер придёт в субботу к одиннадцати. А мне позвонила, когда в доме стало совсем холодно. Одной ей разговаривать с мастером было страшно: вдруг скажет что-нибудь непонятное, а она постесняется переспросить.
— Отвезу, конечно, — сказал Глеб, когда я ему рассказала. — В субботу с утра выедем, к обеду будем на месте.
Прав у меня нет, так уж вышло. Сначала училась, потом родилась Тася, а машина всегда была у Глеба. Я ни разу об этом не жалела — до этой субботы.
В пятницу вечером Глебу позвонила Кристина, и я слышала только его половину разговора. «Да ты что. За сколько? Девять? Нормально. Завтра? Ну, заберём». Потом он ещё долго говорил про какие-то шланги и переходники.
Утром в субботу я проснулась в шесть и собрала сумку. Положила маме тёплые носки и свежий пакет вафельного лома, который выдали на фабрике накануне. Глеб одевался в коридоре и звенел мелочью в карманах куртки.
— Уль, давай так, — сказал он. — Я Кристине стиралку заберу, она на Авито нашла, за девять тысяч. Там бабушка продаёт, сегодня не заберём — отдаст другому. А к маме твоей в следующие выходные съездим.
— Мастер придёт сегодня в одиннадцать.
— Ну и пусть придёт. Пусть посмотрит, скажет, что там.
— Мама в доме мёрзнет, Глеб.
— Пусть обогреватель включит. — Он застегнул куртку. — Твой котёл до понедельника не убежит, а стиралка убежит. Родне надо помогать, Уль, ты же сама всегда говоришь.
И он ушёл, а я осталась стоять в коридоре с сумкой в руке. Ведь он обещал — в четверг, глядя мне в глаза, обещал. А в пятницу вечером уже знал, что не поедет, и промолчал.
Машина уже выехала со двора, когда я опомнилась и вызвала такси до автовокзала. Автобус уходил в семь сорок, а билет туда и обратно стоил тысячу четыреста восемьдесят. Два часа сорок минут я смотрела в окно на жёлтые берёзы. А если бы стиралка понадобилась моей маме, Глеб бы поехал?
Мама открыла мне дверь в пальто — в своём зимнем пальто с цигейковым воротником, в собственном доме. Градусник на стене показывал плюс четырнадцать.
— Да нормально всё, — сказала она и тут же отвела глаза. — Я приспособилась.
Приспособилась она так. Вечером грела воду в чайнике, наливала её в пластиковые бутылки из-под лимонада и клала под одеяло. Три такие грелки лежали там и сейчас, остывшие и чуть смятые с боков.
— Отлично греют, между прочим, — сказала мама. — До утра держат, лучше всякой грелки.
На самом деле ей было стыдно признаться, что она мёрзнет. Я ничего не ответила и просто поставила чайник.
— Мам, почему ты утром не позвонила? Сразу?
— А что бы ты сделала? — Мама пожала плечами под пальто. — У тебя работа, у Глеба сезон. Думала, сама справлюсь.
— А Глеб где? — спросила она чуть позже. — Не смог?
— Не смог, — сказала я. — У него срочные дела.
Про стиралку я ей не рассказала. Зачем ей было мёрзнуть ещё и от этого?
Мастер пришёл ровно в одиннадцать. Он долго смотрел в нутро котла, светил фонариком и цокал языком. Потом вытер руки о тряпку и сказал именно то, чего я боялась.
— Теплообменник прогорел. Ремонтировать смысла нет, вы на ремонт больше потратите. Котёл менять надо.
— Сколько? — спросила я.
— Котёл сорок восемь тысяч. Установка шестнадцать. Раньше двадцать шестого не приеду, у меня всё расписано.
Шестьдесят четыре тысячи. Мама тут же сказала, что у неё отложено пятнадцать, с пенсии, по чуть-чуть. У меня на накопительном счёте лежало семнадцать с половиной. Копила я их Тасе на кружок и на зимнюю куртку.
Я сразу посчитала в уме, быстро, как на работе считаю закладку сахара на смену. Шестьдесят четыре минус пятнадцать, минус семнадцать с половиной — и у меня буквально перехватило дыхание.
Не хватало тридцати одной тысячи пятисот рублей.
Ровно столько теперь стоил месяц в «Кораблике». Та самая сумма, под которой рыжий котик обнимал своё сердечко.
Я перевела маме свои семнадцать с половиной прямо там, на холодной кухне, и сказала, что остальное найду. Мама кивала и держала чашку двумя руками, чтобы согреть пальцы.
Глеб так и не позвонил узнать, доехала ли я. Зато в два часа пришло сообщение с фотографией. Белая стиральная машина в ванной у Кристины, рядом Глеб показывает большой палец. Подпись была короткая: «Подключили, крутит 👍».
В обратном автобусе я долго смотрела на эту фотографию, а потом открыла переписку с Кристиной. Котик с сердечком всё ещё висел там, над счётом за сентябрь.
Я написала: «С этого четверга Савелия забираешь сама. Восемьдесят шесть четвергов по сорок минут — мне хватит».
Ответ прилетел почти сразу.
«Ты чего?! У меня смена до семи!»
И сразу следом: «Ульяна, это из-за ярмарки, что ли?»
Я не ответила, убрала телефон в сумку и закрыла глаза. Сколько ещё я должна была возить чужого ребёнка, если меня саму некому довезти до родной матери?
Эти четверги я пересчитала прямо в автобусе, по календарю в телефоне, с октября позапрошлого года. Восемьдесят шесть раз по сорок минут крюка — почти пятьдесят семь часов. Больше двух суток моей жизни, отданных пробкам между фабрикой и «Корабликом».
Автобус покачивало, за окном темнело. Внутри у меня было пусто и ровно. Как в цехе после смены, когда все линии уже остановлены и только гудит вентиляция. И странное дело: мне стало легче дышать.
Около девяти мама прислала сообщение: «Бутылки налила. Вафли твои вкусные, весь вечер хрущу». Я улыбнулась в тёмное стекло, в котором отражалось моё усталое лицо.
Только вот до двадцать пятого оставалось тринадцать дней, а этих денег у меня не было.
* * *
В воскресенье, двадцатого, вечером Кристина прислала счёт за октябрь.
Прислала мне, как всегда: тот же котик с сердечком, та же приписка «До двадцать пятого 🙏». Как будто не было ни ярмарки, ни удалённого поста, ни четвергов. На этой неделе Савелия забирала свекровь. Я знала это от Глеба, который рассказывал с таким лицом, будто я заставила пожилую женщину разгружать вагоны.
Глеб сидел за кухонным столом и листал телефон. Сезон у них в шинном центре раскручивался, он работал без выходных и приходил поздно, пропахший резиной насквозь.
Я села напротив. Весь день я подбирала слова, чтобы вышло спокойно и по-деловому, без упрёков и без слёз. Прорепетировала их, пока гладила Тасе школьную блузку на понедельник. На самом деле ответ я, кажется, знала заранее.
— Глеб, давай один месяц сделаем по-другому. Октябрь оплати со своей зарплаты. А свои тридцать одну пятьсот я отправлю маме на котёл. Там ровно столько не хватает, мастер двадцать шестого приедет ставить.
Он даже голову не поднял и пролистнул что-то в телефоне.
— На твою родню я не работаю.
Сказал он это ровно, как говорит клиентам «шиномонтаж до восьми», даже без злости. Как давно решённое.
Во рту у меня стало сухо, как будто я разжевала вафельный лист без чая. Одиннадцать лет брака. Двадцать четыре месяца по двадцать восемь тысяч. Восемьдесят шесть четвергов. И моя мама в пальто, в собственном доме, с тремя бутылками из-под лимонада под одеялом. Когда мы успели поделить родню на его и мою?
— Повтори, — сказала я.
— Что повторить? — Он щёлкнул крышкой термокружки. — Уль, у меня сезон, я пашу как проклятый. У меня шестьдесят восемь тысяч, если что, а не как у тебя. У твоей матери пенсия есть, пусть в рассрочку берёт.
— Какая рассрочка, Глеб? Мастер уже записан.
— Ну, займёт у соседей. Не знаю. Это не моя забота.
— А у Кристины?
— Кристина — это другое. — Он наконец поднял глаза. — Там ребёнок, Уль. Там моя сестра.
— А там моя мама.
— Вот и занимайся своей мамой. А мою сестру не трогай.
— Понятно, — сказала я. — Хорошее правило. Мне нравится.
Он кивнул и снова уткнулся в телефон, так и не расслышав, что именно мне нравится.
Я открыла банковское приложение. Перевод по номеру телефона, получатель «Мама», сумма — ровно как в счёте с котиком. Палец уже лежал на кнопке «Перевести», и убирать его я не стала.
Готово. На экране загорелась зелёная галочка.
Потом я открыла чат «Сорокины». Писала я долго, минут десять. Глеб за это время успел налить себе чаю. Я вычёркивала всё лишнее — обиды, тост, стиралку, сердечки. Оставила только правило и цифры. И всё-таки отправила:
«Всем добрый вечер. С октября садик Савелия оплачивает Кристина. Глеб сегодня объяснил мне правило: на родню друг друга мы не работаем. За двадцать четыре месяца я заплатила за садик из своих денег шестьсот семьдесят две тысячи. Октябрьские тридцать одна пятьсот ушли моей маме на котёл, у неё в доме плюс четырнадцать».
Я положила телефон экраном вверх, рядом с его термокружкой.
Не прошло и минуты, как у Глеба ожил смартфон. Он глянул на экран, и я увидела, как у него дёрнулась щека, а потом буквально побелели губы.
— Ты что устроила?! — Он вскочил так, что стул проехал по плитке. — Удали сейчас же!
— Нет.
— Почти семьсот тысяч ты посчитала! Перед всей роднёй! Ты вообще соображаешь, что делаешь?
— Шестьсот семьдесят две, — сказала я. — Я не округляю.
— Мать сейчас с ума сойдёт! Тётя Валя, Серёга, все это читают!
— Пусть читают. Там ни слова неправды.
Мой телефон тут же зазвонил, и на экране высветилось: «Кристина».
— Ульяна, ты серьёзно?! — Голос у неё звенел и срывался. — Мне где за пять дней взять такие деньги? Где?! Ты хоть понимаешь, что Савушку просто выкинут из группы?
— Там же, где я брала два года, — сказала я. — На работе.
— Ты… ты злая просто! Ты всегда нас терпеть не могла!
— Я два года платила за твоего сына, Кристина. Спокойной ночи.
И я положила трубку.
Глеб стоял посреди кухни и смотрел на меня так, будто я на его глазах поцарапала его машину гвоздём.
— Это ребёнок, Уль! Савелию четыре года!
— А моей маме почти семьдесят. И у неё в доме холодно.
— Это разные вещи!
— Нет, Глеб. Это одно и то же правило. Твоё. Я его просто применила в обе стороны.
— Ты мне мстишь. — Он ткнул в меня пальцем. — Из-за стиралки своей мстишь.
— Стиралка не моя. Стиралка Кристинина. Как и садик.
Он схватил куртку с крючка в прихожей.
— Я к Кристине. Её сейчас успокаивать надо, из-за тебя, между прочим.
Дверь хлопнула так сильно, что в сушилке звякнули тарелки.
Ещё через несколько минут в чате появилась серая строчка: «Зоя Степановна удалила вас из группы». Следом свекровь прислала мне голосовое в личку. Я послушала первые секунды, где прозвучало слово «бессердечная», и выключила.
Стало очень тихо. Тася давно спала, холодильник гудел, а листовка с роботом-пауком чуть шевелилась от сквозняка из форточки.
Я сидела и смотрела на свои руки, и они не дрожали. Плечи опустились сами собой. Будто с них сняли коромысло, которое я носила так долго, что перестала замечать. Я ведь не придумывала это правило. Я его только услышала — и впервые поверила мужу на слово.
На миг мне стало жаль Савелия, по-настоящему жаль — маленького, в бумажной шапке-мухоморе, который ни в чём не виноват. Но о своём решении я не жалела ни одной секунды.
Потом позвонила мама.
— Уля, мне тут деньги пришли, вся недостача. Ты где их взяла?
— Это мои, мам. Не спрашивай, ладно? Жди мастера, как договаривались.
— Ульяна…
— Мам. Всё хорошо. Иди спать, а бутылки сегодня налей потеплее.
Легла я сразу после маминого звонка и уснула мгновенно, как не засыпала уже очень давно. Когда вернулся Глеб, я не слышала.
* * *
Прошло полтора месяца.
Котёл маме поставили двадцать шестого сентября, как и обещал мастер. Вчера она прислала фотографию градусника с отметкой плюс двадцать три. А на втором снимке были бутылки из-под лимонада. Они стоят в сенях пустые, в ряд, как караул, который наконец сменили.
В чат «Сорокины» меня так и не вернули. Кристина мне больше не пишет — ни счетов, ни котиков. За садик она теперь платит сама. Как именно, я знаю от Глеба. Он переводит ей десять тысяч со своей зарплаты, что-то добавляет свекровь, остальное Кристина набирает подработками по выходным. Рассказал он мне это сам, одним вечером, и прозвучало это как упрёк.
Квартплату Глеб тоже предложил делить пополам: восемь шестьсот, по четыре триста с каждого, «раз у нас теперь каждый за своих». Я согласилась. Разговариваем мы только по делу и очень вежливо — кто заберёт Тасю, что купить на ужин. Спим в одной кровати, но между нами будто лежит та самая остывшая бутылка из-под лимонада.
Свекровь рассказывает всей родне, что я оставила четырёхлетнего ребёнка без садика из-за денег, из-за своей матери.
А Тася с середины октября ходит на робототехнику. Позавчера она принесла домой робота-паука, собранного на занятии. Теперь он ползёт по кухонному столу, перебирает лапками и упирается в Глебову термокружку.
Вот и думаю. Перегнула я тогда, когда вынесла всё это в семейный чат, при всей родне? Или правильно сделала, что вернула мужу его же правило?
