Глеб выключил музыку на середине песни и посмотрел на часы над плитой.
– Ма, я доем в комнате.
– Сиди. У тебя полтарелки.
Он всё равно начал складывать тетради в стопку, углом к углу, аккуратно, как складывают перед дорогой. В замке повернулся ключ.
Валера прошёл в прихожую, снял с крючка Глебов рюкзак, поставил его на пол и повесил на освободившееся место свою куртку.
– Инг, что на ужин?
– Гречка с курицей.
– Опять гречка.
Он сел, придвинул тарелку и поковырял вилкой. Глеб уже стоял в дверях с тетрадями под мышкой и ждал, когда можно будет пройти.
– Я двенадцать часов на ногах, – сказал Валера в тарелку. – Мне нужен час тишины в собственном доме. Один час. Это много?
– Он выключил музыку раньше, чем ты вставил ключ, – сказала я.
– Значит, слышал, что я иду. Уже прогресс.
Глеб проскользнул мимо него боком, и дверь в его комнату закрылась без стука. Он давно научился закрывать двери беззвучно.
Я нарезала хлеб, поставила перед Валерой чайник и села напротив. С восьми утра в мастерской, шесть срочных подгонов и одна свадебная юбка, которую невеста трижды переделывала. Ноги гудели так, что я чувствовала пульс в пятках.
– Он вообще здоровается? – Валера отодвинул курицу к краю тарелки. – Я захожу – он в комнату. Как будто я почтальон.
– Ты просил тишину. Он делает тебе тишину.
– Он делает вид, что меня нет.
– Валер, ему одиннадцать.
– В одиннадцать я матери воду с колонки таскал, – он поднял на меня глаза. – А этот в наушниках лежит. Ты его вырастишь, а он тебе потом стакан воды не подаст.
– Подаст.
– Все так думают. – Валера подцепил вилкой кусок курицы и посмотрел на него. – У тебя работа какая? Пришла, посидела, пришила, чаю попила. А я весь день между стеллажами бегом.
– Я тоже не сидя.
– Ну сравнила.
Я вытерла стол. Крошки собрались под ладонью в серую горку, я стряхнула их в раковину и включила воду, чтобы не слышать следующую фразу.
Он всё равно её сказал:
– Ты его избаловала. Одна растила, вот и избаловала.
Чай он допил стоя, у окна, и ушёл в комнату. Оттуда сразу заработал телевизор, громче обычного.
– Инг! – крикнул он через стену. – Долей, остыл.
Я долила и отнесла. Он взял кружку, не отрывая глаз от экрана, и поставил её на подлокотник.
– Рубашку голубую погладь на завтра. У нас комиссия из области.
– Она в стирке.
– Значит, серую.
В коридоре приоткрылась вторая дверь.
– Ма, проверишь? Там две задачи.
– Сейчас доску поставлю и приду.
Я гладила серую рубашку на кухне и между делом сбегала к нему проверить обе задачи – стоя, держа на весу рукав, чтобы не помялся. Во второй задаче он потерял минус. Я показала где, вернулась к доске и домыла сковородку уже в одиннадцатом часу.
Потом вышла в прихожую за сумкой. Рюкзак лежал на полу у тумбочки, и на нём, прямо на светлой ткани, темнел мокрый след от ботинка.
Я подняла рюкзак, вытерла его рукавом и повесила на крючок. Куртку Валеры сняла и положила на табурет у двери.
– Ты чего это? – он стоял в дверях кухни с кружкой.
– Это его крючок. Он на нём с первого класса висит.
– Из-за крючка, Инга? Серьёзно?
– Из-за крючка.
Он посмотрел на табурет, на куртку, на меня. Потом отпил из кружки и усмехнулся, будто я сказала что-то смешное, но не смешное для меня.
– Ладно. В субботу сядем и поговорим. У меня есть мысль насчёт пацана. Хорошая мысль, между прочим.
***
В субботу он встал раньше меня. Такое случалось два раза в год, и оба раза это означало, что он чего-то от меня хочет.
Кофе он сварил себе одному. Когда я вышла на кухню, он сидел с телефоном и разворачивал его ко мне экраном, как разворачивают выигрышный билет.
– Смотри. «Ломоносовский». Сорок минут от МКАД. Бассейн, два языка, свои преподаватели, комнаты на двоих. Живут пятидневку, на выходные забираешь.
Я взяла телефон. Дети на фотографии стояли на крыльце в одинаковых тёмно-синих свитерах. Ниже, под фотографией: 95 000 ₽ в месяц.
– Девяносто пять тысяч, – сказала я. – В месяц.
– Ну это же не продлёнка в школе.
– Кто платит?
Он забрал телефон, положил его экраном вниз и взялся за кружку обеими руками.
– Инг, ты же понимаешь. У меня свои траты.
– Какие?
– Свои. Ты в мой карман не лезла никогда, не начинай.
Я стояла у плиты и смотрела на его затылок. За шесть лет он купил в эту квартиру одну вещь – микроволновку, и то после того, как старая перестала греть его обеды. Коммуналка, продукты, Глебовы кроссовки каждые полгода, репетитор по английскому, лекарства его матери, бензин до её поликлиники и обратно – всё это как-то само собой перестало быть темой для разговора ещё на второй год.
– То есть ты придумал, куда деть моего ребёнка, – сказала я, – а платить за это буду я.
– Ты мать. Тебе и решать.
– Удобно.
– Я о нём же думаю! – он повысил голос и тут же оглянулся на коридор. – Там из него человека сделают. А тут что? Тут он сидит в комнате и в телефон смотрит.
– Он сидит в комнате, потому что ты попросил, чтобы его не было слышно.
– Не передёргивай.
– Ты с ним хоть раз разговаривал дольше минуты?
– О чём? О его роликах?
Он отставил кружку и откинулся на спинку. В прошлом году я меняла в ванной трубы – стояк потёк, соседи снизу приходили дважды. Все четыре дня Валера прожил у матери, потому что пыль и шум, а ему в смену.
Телефон завибрировал на столе. Валера ткнул в экран, включил громкую и пошёл к раковине.
– Валер, ты? – голос Раисы Петровны заполнил кухню целиком.
– Мам, говори, я не один.
– Инга там? Инг, ты меня в четверг свозишь? К девяти талон, к терапевту.
– Свезу, Раиса Петровна.
– Вот и умница, ты же всё равно на машине. – Она помолчала и добавила другим тоном, ниже: – А это правильно он про интернат говорит, ты послушай его. Мальчишка вырастет и уедет, слова тебе не скажет. А ты одна останешься. Мужа в сорок лет второй раз не ищут.
– Мам, – сказал Валера. – Я перезвоню.
Он положил трубку и стал мыть свою кружку, очень тщательно, хотя обычно оставлял её в раковине до вечера.
В кухню зашёл Глеб, полусонный, в носках, открыл холодильник и встал к нам спиной.
– Валер, а ты плитку-то выбрал? – спросил он в холодильник. – Ты в магазине показывал. Серую и которая под дерево.
– Матери ремонт делаю, – сказал Валера. – Сок закрывай плотно, а то опять прольёшь.
Глеб взял сок, посмотрел на меня, на него и вышел.
Я взяла со стола телефон Валеры, нашла вкладку с крыльцом и синими свитерами и закрыла её. Потом положила телефон обратно, экраном вниз.
– Показывать будешь тем, кто платит, – сказала я.
Он молчал секунды три. Потом взял телефон, сунул его в карман спортивных штанов и вытер руки о полотенце.
– Значит, я, получается, никто, – сказал он ровно. – Я тут, получается, гость.
– Я этого не говорила.
– Ты это сделала.
Полотенце он бросил на стол, не на крючок. И сказал уже от двери, спокойно, как о деле решённом:
– Ты подумай всё-таки. Я не тороплю.
В понедельник я отпросилась из мастерской и поехала в Ломоносовский. Одна. Глебу сказала, что к поставщику за фурнитурой.
***
Охранник выписал мне пропуск и сказал идти по дорожке до второго корпуса. Дорожка была чистая, будто её мели каждый час. В холле пахло хлоркой и печеньем.
Женщина в сером костюме водила меня по этажам и говорила ровным, хорошо поставленным голосом: спальни, столовая, кабинет психолога, бассейн. В коридоре мимо нас прошли трое мальчишек в тёмно-синих свитерах, и один из них поздоровался – не со мной, а вообще, в воздух, как здороваются, когда научили.
– Мест на середину года обычно нет, – сказала она. – Но одно освободится к январю. Мальчик переводится к родителям, они уезжают.
– А они плачут первое время? – спросила я.
Она посмотрела на меня доброжелательно и профессионально.
– Первые две недели почти все. Потом привыкают.
На обратном пути мы прошли мимо спален. Двери стояли открытые, и в каждой комнате кровати были застелены одинаково, уголок к уголку, так же ровно, как Глеб складывает тетради, когда в замке поворачивается ключ.
– А телефоны у них?
– Сдают на ночь воспитателю. Так всем спокойнее.
Буклет она дала мне сама, в плотной синей папке. Я сунула его в сумку вместе с пропуском, а на обратной дороге, за два квартала до дома, встала на обочине и просидела минут десять.
Жанна в мастерской сначала не поверила.
– Девяносто пять? – Она отложила ножницы. – Инг, за такие деньги я бы сама туда переехала. Со своим бельём и с мужем в придачу.
– Там бассейн.
– Да хоть фонтан. – Она сдёрнула с манекена чей-то пиджак. – Слушай сюда. У тебя дома здоровый лоб лежит на всём готовом. Выстави ему счёт. Тридцатка в месяц за комнату, за свет, за еду. И пусть сидит тихо, как мышь под веником.
– Он согласится, Жан.
– Ну и прекрасно!
– Нет. Не прекрасно. – Я воткнула булавку в подушечку и промахнулась мимо своей же руки. – Он заплатит и останется. И я буду каждое первое число брать у него эти тридцать тысяч, класть в тумбочку и молчать дальше. Шесть лет молчала, буду ещё шесть. За деньги молчать даже проще.
– Гордость – дорогая штука, – сказала Жанна.
– Дешевле пансиона.
В четверг я забрала Раису Петровну без десяти восемь, отсидела с ней очередь к терапевту, потом мы заехали в аптеку, потом она захотела к нам – посмотреть, как Глеб вырос, и заодно отдать мне брюки, которые надо было подшить на два пальца.
За столом она размешивала сахар и рассказывала про соседку, у которой сын пьёт. Потом перешла на своего.
– А мой-то молодец, – сказала она с гордостью, от которой у меня похолодели пальцы раньше, чем я поняла почему. – Платит без задержки. Пятого числа – как штык, ни разу не задержал. Пятьдесят пять тысяч, Инга. Каждый месяц.
– За что? – спросила я.
– Как за что? За квартиру же. Однушка на Заречной, тридцать шесть метров, дом весной сдают. Рассрочка от застройщика, без всяких банков, он умница, всё сам посчитал. – Она отпила чаю. – На меня оформили, чтобы мороки потом не было. И плитку уже выбрали, серую.
В комнате работал телевизор. Я встала, дошла до двери и остановилась в проёме. Валера лежал на диване в тренировочных, с телефоном на животе.
– Тридцать шесть метров на Заречной, – сказала я.
Он не выключил телевизор. Даже звук не убавил.
– Мать рассказала.
– Пятьдесят пять тысяч в месяц. Каждое пятое число.
– И что?
– А на моего сына у тебя свои траты.
Он сел, поставил ноги на пол и посмотрел на меня снизу вверх.
– Это моё. Я его заработал, до копейки. Я на складе смены беру по двенадцать часов не для того, чтобы кому-то отчитываться.
– Ты шесть лет живёшь здесь бесплатно. Ты в этой квартире за всё время купил микроволновку.
– Я мужчина в доме.
– В каком доме, Валер?
Он не ответил. Взял пульт и прибавил звук.
Я вернулась на кухню, где его мать доедала печенье, и сказала – негромко, но так, чтобы слышали оба:
– С первого числа платишь за свет, воду и продукты. Половину. Или собираешь сумку и живёшь в своих тридцати шести метрах.
– Там дом не сдан, – крикнул он из комнаты.
– Значит, у матери.
Раиса Петровна поставила чашку и сказала, что ей пора, и что брюки не горит, можно на следующей неделе.
Вечером Глеб принёс мне сумку из прихожей – я просила достать оттуда ключи от мастерской. Он стоял посреди кухни и держал двумя пальцами картонный прямоугольник на верёвочке.
– Ма. Это что?
«Ломоносовский пансион. Посетитель. Понедельник».
***
– Я ездила посмотреть, – сказала я.
– Ты меня отдашь?
– Нет.
– А зачем тогда ездила?
Я могла соврать. Придумать поставщика, подругу, случайный крюк по дороге. Одиннадцать лет – это ещё тот возраст, в котором верят матери, если мать говорит уверенно.
– Затем, чтобы точно знать, что нет, – сказала я.
Он подумал. Положил пропуск на стол, лицевой стороной вниз, тем самым движением, каким Валера клал свой телефон.
– Ладно, – сказал он и ушёл к себе.
Дверь опять закрылась беззвучно.
Первого числа я положила на стол квитанции за свет и воду. Валера пришёл, посмотрел на них, отодвинул к краю и поставил сверху телефон на зарядку.
– Потом, – сказал он. – Получка пятого.
Пятого деньги ушли в обычную сторону – на Заречную. Квитанции пролежали на столе до конца недели, и каждый вечер он ставил на них телефон, будто так и надо.
В пятницу Валера пришёл в половине восьмого, поел, отодвинул тарелку и остался сидеть. Я мыла посуду и по спине чувствовала, что он смотрит.
– Я подумал, – сказал он. – Так дальше нельзя. Или пацан едет в пансион, или я ухожу. Выбирай.
Вода шумела. Я закрыла кран и вытерла руки.
– Повтори.
– Либо пацан едет, либо я ухожу, – сказал он громче, по слогам, как для глухой. – Я не для того в сорок лет сходился, чтобы жить в чужой семье приживалой. Ты сама сказала – платить. Хорошо. Я плачу. Но тогда здесь всё будет по-моему. А по-моему – это когда я прихожу и в доме тихо.
Он говорил ещё. Про то, что я одна с ребёнком в сорок лет никому не нужна. Про то, что через пять лет Глеб уйдёт в колледж и не обернётся. Про то, что мать его предупреждала, а он не слушал.
– Давай по-хорошему, – сказал он под конец, уже мягче. – Пятидневка. Выходные дома. Ты через месяц сама не заметишь разницы.
– Замечу.
– Инга.
– Я замечу в первый же вечер.
Я вышла из кухни, не дослушав.
С антресоли достала синюю спортивную сумку, ту, с которой он приехал сюда шесть лет назад. В неё поместилось не всё, и я вытащила из-под кровати вторую, клетчатую. Рубашки я не складывала, просто снимала с плечиков и клала стопкой. Бритва, зарядка, зимние ботинки, три пары джинсов, коробка с инструментом, которую он держал в кладовке.
Паспорт, права и папку с его бумагами я положила сверху, чтобы не искал.
Дверь в комнату Глеба приоткрылась на ладонь. Он не вышел – стоял в щели и смотрел, как я снимаю с плечиков рубашки.
– Закрой, – сказала я. – Я сама.
Он не закрыл.
Валера стоял в дверях спальни и смотрел, как я это делаю.
– Ты сейчас спектакль устраиваешь.
Я застегнула молнию на первой сумке.
– Инга. Ты в своём уме? Это и мой дом тоже.
Я застегнула вторую и подняла обе. Клетчатая была тяжелее, ручка врезалась в ладонь.
– Нет, – сказала я. – Ты здесь даже не прописан. Шесть лет было «потом», «в понедельник», «руки не доходят». Не дошли. Квартира бабушкина, оформлена на меня в шестнадцатом году, за три года до тебя.
Я вынесла сумки в прихожую и открыла входную дверь. На площадке горел свет и пахло соседской жареной рыбой.
– Ботинки на балконе, я их вынесу отдельно.
Он вышел. На пороге обернулся, и я впервые за вечер увидела, что он растерялся – не испугался, а именно растерялся, как человек, у которого не сработала кнопка.
– Проспишься – позвонишь, – сказал он. – Ключи я оставлю пока у себя.
Он пошёл к лифту, и я слышала, как клетчатая сумка бьёт его по ноге на каждом шаге.
Ботинки я вынесла следом, обе пары, и поставила у лифта, на резиновый коврик. Потом вернулась, закрыла дверь и постояла, держась за ручку, пока внизу не хлопнула подъездная.
Мастера я нашла по объявлению на подъездной двери. Он приехал в половине десятого, посмотрел на дверь и спросил:
– Личинку или замок целиком?
– Личинку.
– Тогда без вопросов, – сказал он и достал из чемоданчика отвёртку.
Он управился за двадцать минут, отдал мне три новых ключа на кольце и уехал. Я села на табурет в прихожей, на тот самый, где когда-то лежала его куртка. За стеной у Глеба шуршала страница, и это было единственное, что вообще было слышно в квартире. Час тишины. Я просидела в ней до одиннадцати и не встала даже за чаем.
***
Прошло три недели.
Он написал один раз: «дублёнку вынеси вниз в субботу, я подъеду к двум». Я вынесла и вернулась в подъезд, не дожидаясь. Про Глеба он не спросил ни в этом сообщении, ни потом.
Живёт у матери, на её раскладном диване в проходной комнате. Весной дом на Заречной сдают, ключи получит Раиса Петровна – квартира оформлена на неё, и на неё же, как я теперь понимаю, оформлено всё, что он заработал за эти годы.
В четверг она позвонила. Талон к девяти, к терапевту, как всегда. Спросила заодно, не забыла ли я про брюки – подшить на два пальца. Я отвезла, отсидела с ней очередь, завезла домой с пакетом из аптеки и забрала брюки. Про сына мы не говорили ни слова. Не знаю, зачем я поехала.
А в среду Глеб спросил из-за двери, не открывая её:
– Ма. Это из-за меня?
Я сказала, что нет. Он сказал «понял» и включил музыку.
Перегнула я или права была – собрать сумки в тот же вечер, при ребёнке, за один разговор?
В прихожей на крючке теперь висит один рюкзак. Места хватает.
