Юбилей свекрови и первый окружной турнир её команды выпали на одни и те же выходные. Два года назад Инна уже уступила семье, и её девочки вылетели из отбора. Теперь муж назвал цену, которую ей придётся заплатить, если она всё-таки уедет.
Зинаида Павловна разложила на столе банкетный счёт, список гостей и карандаш. Она водила карандашом по строчкам, как по ведомости, и шевелила губами. Мы с Олегом сидели напротив и ждали, пока она дойдёт до конца. В духовке доходила курица, а моя спортивная сумка лежала на подоконнике: я приехала прямо с тренировки, не переодевшись.
— Тридцать две порции горячего, — сказала свекровь, не поднимая головы. — А гостей тридцать одна. Салфетки вписаны дважды. Сейчас я это зачеркну, пусть пересчитывают.
— Мам, ресторан оплачен, аванс не вернут, — сказал Олег. Он достал из кармана связку ключей и повесил её на палец. — Какая разница, сколько там порций.
— Разница в том, что за чужие ошибки я не плачу. Семьдесят лет живу и ни разу не переплатила.
Зинаида Павловна зачеркнула строчку, сняла очки и посмотрела на меня.
— Инна, ты запомнила? В субботу, через три недели, к двум часам, зал в «Волне». Платье надень синее, оно тебе идёт.
Я положила вилку на край тарелки.
— Зинаида Павловна, в ту субботу у нас окружной турнир. Мы играем с пятницы по воскресенье. Приглашение пришло ещё в феврале, и я говорила об этом дома.
— Ничего ты не говорила, — отрезал Олег.
— Говорила. Ты стоял с телефоном, кивнул и попросил не отвлекать тебя от новостей.
Олег звякнул ключами. Так он делал всегда, когда собирался закрыть разговор, и этот звук я знала лучше, чем его голос по телефону.
— Соревнования пропустишь, у нас застолье, — сказал он. — Матери семьдесят исполняется один раз. А твои турниры никуда не денутся.
— Денутся. Моим девочкам в следующем году исполнится по пятнадцать, это уже другая возрастная категория. Этот состав в окружной турнир второй раз не попадёт.
Зинаида Павловна надела очки обратно и придвинула ко мне чистый край листа.
— Я тебя не заставляю бросать, — сказала она. — Ходи, играй, пока колено держит. Но давай посчитаем, как положено. Сколько ты получила в прошлом месяце?
— Двадцать семь тысяч, вы же знаете.
— А на мячи, свистки и форму для девочек потратила сколько?
— Около пяти тысяч, — ответила я. — Мячи школа выдаёт по одному в год, а играем мы каждый день.
— Значит, двадцать две. — Она записала цифру на полях счёта и подняла на меня глаза. — В прошлом году ты отдала тридцать тысяч за курсы, а их тоже надо было сначала заработать. Что изменилось в ведомости после этих курсов?
— Мне выдали удостоверение о переподготовке, — объяснила я. — Без него в большую спортивную школу тренера не берут. Оно лежит у меня в папке, вместе с дипломом.
— Бумажка, — хмыкнул Олег. — Ты вечерами торчишь в зале с чужими детьми, сверху ни копейки не получаешь, а бумажки собираешь.
Он подался вперёд и заговорил ровно, без злости, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать плиту.
— Давай без обид, Инна, но твой спорт — не работа. Работа — это когда с неё приносят домой столько же, сколько приношу я. Придёшь с такой зарплатой — я первым скажу: езжай куда хочешь, хоть на все турниры страны. А пока это занятие для души, и душа подождёт до понедельника.
— Правильно, — подтвердила Зинаида Павловна. — Работа — это ведомость, а не настроение.
Они оба смотрели на меня. Я разглядывала крошки у своей тарелки и считала: двадцать семь минус пять, минус тридцать за курсы. Уши горели так, будто по ним ударили. Я кивнула.
Олег кивнул мне в ответ, как кивают человеку, который расписался в получении. Зинаида Павловна вернулась к счёту. Спросить, что означает мой кивок, никому не пришло в голову.
Два года назад я тоже кивала за этим столом. Тогда отборочный турнир совпал со свадьбой Олегова племянника. Я сказала, что поеду, и неделя ушла на разговоры.
Потом Зинаиде Павловне стало плохо, приезжала скорая, давление было сто девяносто, врачи оставили её дома. Олег месяц разговаривал со мной только про счета. В последнюю пятницу я позвонила Жене, нашему молодому физруку, и попросила повезти девочек вместо меня.
Они вылетели в отборе. Даша, тогда ещё совсем маленькая, две недели не смотрела мне в глаза.
Прямое «нет» я уже пробовала: оно стоило мне трёх недель чужих нервов, а девочкам — первого шанса. На этот раз три недели были нужны мне самой, для другого.
Три недели я тренировала девочек шесть дней из семи, а по вечерам писала открытку. Для Зинаиды Павловны я купила хорошую перьевую ручку с гравировкой, потому что ведомости она когда-то заполняла только пером. Открытка переписывалась три раза, каждый раз в ней выходило слишком много слов. Дома со мной были ласковы: все считали, что я уже согласилась.
В пятницу я встала в пять и оделась в темноте. Автобус уходил от школы в половине седьмого. Ручку с открыткой я оставила на полке под зеркалом, где Олег всегда оставлял ключи, и вынесла сумку в прихожую.
Свет в коридоре включился раньше, чем я взялась за замок. Олег стоял в дверях спальни в майке и трениках и смотрел на сумку, потом на мои кроссовки, потом на меня.
— Ты куда? — спросил он.
— На автобус, — ответила я. — Он уходит в половине седьмого от школы.
— Ты же кивнула. — Голос у него был ровный, но ключей в руке не было, и пальцы искали, за что зацепиться.
— Я кивнула, что услышала тебя, — ответила я и застегнула куртку. — Ни разу я не сказала, что останусь. Ты не спросил.
— То есть ты три недели врала мне в лицо.
— Я три недели готовила команду. Врать мне было некогда.
Олег ушёл на кухню и вернулся с телефоном. Он открыл калькулятор и быстро застучал пальцем по экрану: смену на заводе он считал точно так же.
— Хорошо. Езжай. Раз это у тебя такая работа, с первого числа живём по-рабочему: всё пополам, и коммуналка, и продукты, и кредит за машину.
Он повернул ко мне экран телефона.
— Пятьдесят пять тысяч в месяц. Твоя половина — двадцать семь с половиной, а получаешь ты двадцать семь. Что остаётся от твоей ведомости?
— Ничего не остаётся, — согласилась я.
— Вот именно. Так что подумай сейчас, а не в понедельник. И не начинай потом, что тебя не предупреждали.
Я подняла сумку. Колено ныло от утреннего холода, и я сначала переступила с ноги на ногу, а потом уже ответила.
— Своё условие ты назвал при Зинаиде Павловне, а второе — сейчас, у двери. Я услышала оба. С первого числа делим всё пополам.
— Ты понимаешь, что сейчас подписалась? — спросил Олег.
— Понимаю. — Я показала на полку. — Там ручка для твоей мамы и открытка. Отдай ей до застолья, чтобы она успела прочитать.
— Сама бы и отдала.
— Я бы отдала, если бы вы не решили за меня, где мне быть в эту субботу.
На лестнице пахло сырой штукатуркой. Я спускалась и считала. Двадцать семь с половиной тысяч — вся моя получка до копейки. Если девочки вылетят в первый же день, ехать домой мне будет не с чем: ни с победой, ни с доказательством, ни с деньгами.
Трибуны в спорткомплексе были рассчитаны на четыреста мест, и в пятницу вечером на моих девочек впервые смотрели не только родители. Наши сидели двумя рядами сбоку. В третьем ряду расположился грузный мужчина с блокнотом на колене: он записывал после каждого розыгрыша, и когда мы выигрывали очко, и когда проигрывали. Я решила, что это разведчик соперниц, и перестала о нём думать.
Против нас вышли девочки из краевого центра, выше нас на голову. Подача у них была с прыжком, и мяч летел так, что Даша, наш капитан, дважды не успела поднять руки. Мы проиграли за сорок минут, две партии подряд. Я стояла у скамейки и слушала, как трибуна хлопает не нам.
В раздевалке девочки сидели вдоль стены, и никто не раздевался. Даша разматывала бинт на пальце и не могла найти конец.
— Инна Сергеевна, мы зря приехали, — проговорила она. — Мы играли хуже, чем на тренировках, и это все видели.
— Вы приехали, потому что три года приходили в зал в семь вечера, когда остальные ужинали, — ответила я. — Никто нас сюда не звал, мы вошли сами. Завтра в половине четвёртого у нас матч на вылет: проиграем — поедем домой, выиграем — останемся.
Ночью в номере я разложила на кровати листки со схемами и не могла на них смотреть. Папка лежала на тумбочке с обеда, когда на мандатной комиссии секретарь три минуты листала мой диплом, удостоверение, справку о категории и журнал, в котором я три года записывала прирост по каждой девочке. Ни у кого из тренеров таких папок нет, сказала она и поставила печать.
Телефон лежал экраном вниз. Когда я его перевернула, на экране было два сообщения от Олега: в девять — «Ну что, как результат?», в одиннадцать — «Мать спрашивает, приедешь ли хотя бы ко второму дню». Отвечать я не стала.
В половине двенадцатого я вышла в коридор и нашла Катю. Она сидела на полу у своей двери, зажав мяч между коленями, и крутила его пальцами.
— Инна Сергеевна, я не смогу подавать при таких трибунах, — выпалила Катя, не дожидаясь, пока я заговорю. — У меня руки тряслись, даже когда я просто сидела на скамейке. Вы меня и не выпустили сегодня, потому что тоже это знали.
— Я тебя не выпустила, потому что ты сама просила подождать, пока перестанешь бояться, — сказала я и села рядом на ковролин. — Два года ты подавала мне в пустом зале по триста раз за вечер, когда у остальных тренировка давно закончилась. Руки у тебя тогда не дрожали. Мяч не знает, сколько человек на него смотрит.
— А если я подам в сетку и мы вылетим из-за меня?
— Тогда мы вылетим из-за решения, которое приняла я, а не ты. Завтра у тебя будет три подачи, больше я не прошу.
Суббота прошла в тренировке, обеде и ожидании. В десять минут второго телефон пискнул. Олег прислал одну строчку: «Стол накрыт на тридцать человек, твой стул убрали, чтобы не торчал пустой». Я прочитала её два раза, убрала телефон в карман куртки и пошла проверять, все ли девочки поели.
Без десяти три телефон зазвонил снова. На экране светилось «Зинаида Павловна». Девочки уже собрались в коридоре у входа в зал, до матча оставалось сорок минут, и я отошла к пожарному щиту.
— Инна, я на минуту вышла в коридор, тут никого нет, — сказала свекровь. В трубке звенела посуда и играла музыка.
— Ругать тебя я не буду, я хочу сказать другое. Всю жизнь я считала так: если посчитано верно, обиды нет. А сегодня пересчитала гостей три раза, и каждый раз выходит на одного меньше. Как это записать, я не знаю.
Два года назад после такого звонка я осталась. Стыд был настоящим, и я не стала ни прогонять его, ни делать вид, что его нет.
— С юбилеем вас, Зинаида Павловна, — сказала я. — Желаю вам здоровья и крепких ног, чтобы вы дошли до следующего юбилея. Через сорок минут мне выходить на площадку, от этой игры зависит, останутся ли мои девочки в турнире. Я позвоню вам вечером, как только она закончится.
— Позвони, — сказала она. — Я подожду.
Я убрала телефон, вернулась к девочкам и застегнула на Кате олимпийку до горла, хотя она не просила. В зал мы пошли вместе. Судья поднёс свисток к губам, и Катя впервые за два дня посмотрела мне прямо в глаза.
Матч на вылет мы выиграли, три партии из четырёх. В третьей Катя подала три раза подряд, и соперницы ни разу не приняли мяч как следует. Вечером я позвонила Зинаиде Павловне, как обещала. Она сказала, что рада моему звонку, а трубку потом взял Олег, выслушал моё «с юбилеем» и ответил, что связь плохая.
В воскресенье нам предстояла игра за третье место. Против нас вышла команда из соседней области, тоже выше нас на голову. Матч шёл все пять партий. В решающей, при счёте восемь-одиннадцать не в нашу пользу, я взяла перерыв.
Девочки подбежали к скамейке. По лбу у Даши стекал пот, у кого-то дрожали губы. Я посмотрела на Катю.
— Катя, к линии подачи, — сказала я. — Подай так, как подавала мне в пустом зале, больше ничего делать не нужно.
— Я подам, Инна Сергеевна, — ответила Катя. Голос у неё был тонкий, но она договорила это до конца.
Мяч в её руках шёл по плоской дуге, а у самой сетки будто передумывал и проваливался вниз. Соперницы принимали его то в потолок, то в трибуну. Катя подала шесть раз подряд. Табло щёлкало после каждой подачи: девять-одиннадцать, десять-одиннадцать, одиннадцать-одиннадцать, двенадцать-одиннадцать, тринадцать-одиннадцать, четырнадцать-одиннадцать.
Последний розыгрыш Даша вытащила у самого пола: она упала на живот, мяч перелетел сетку и упал на площадке соперниц. Счёт стал пятнадцать-двенадцать. Девочки свалились в кучу посреди зала, а я осталась у скамейки. Свисток на шнурке бился о подбородок при каждом вдохе, и только через минуту я услышала, что смеюсь вслух.
На награждении мне вручили грамоту и бронзовую медаль тренера, а девочкам надели медали на ленты. Катя всё время придерживала свою рукой, будто боялась, что она уплывёт. Когда я вышла в коридор за куртками, у стены стоял тот самый грузный мужчина. Блокнот у него был уже закрыт.
— Инна Сергеевна? Гладких, Аркадий Семёнович, директор СШОР по волейболу, — сказал он без предисловий. — Я сидел в третьем ряду с пятницы.
— Я думала, вы разведчик чужой команды, — ответила я.
— Хуже: я директор без тренера. Комитет по спорту отправил меня сюда, потому что от нашего города впервые за одиннадцать лет женская команда играет на окружном турнире. Мой старший тренер по женской группе уходит с первого числа, а уже второй год мне приводят людей, у которых диплом есть, а зала нет. Документы у вас при себе?
Я достала из сумки папку. Он листал её стоя и быстро, но каждую бумагу проверял по подписи и печати. На удостоверении о переподготовке он задержал палец: без него в его школу тренеров не берут. На журнале с приростом показателей он остановился совсем.
— Это вы вели сами?
— Каждый вечер, три года подряд, — ответила я. — Никто мне за это не платил.
— Заметно, — сказал он и достал из внутреннего кармана лист, сложенный втрое. — Условия я распечатал вчера вечером, на случай, если вы дойдёте до призов. Не дошли бы — лист остался бы у меня в кармане.
На листе стояли подпись и печать. Оклад — сорок восемь тысяч, надбавка за категорию — четырнадцать восемьсот, надбавка за спортивный результат — двадцать. Итого начислено восемьдесят две восемьсот, на руки около семидесяти двух тысяч.
Я прочитала лист до подписи, ни разу не подняв глаз. Семьдесят две против шестидесяти пяти: считать я умею не хуже Зинаиды Павловны. Спросила только, кто платит за выезды и с какого числа работа. Выезды оплачивала школа, работа начиналась с первого числа.
— У меня есть условие, — сказала я. — Мои двенадцать девочек идут к вам на просмотр всей группой. Не по одной и не по вашему выбору, а все двенадцать.
— В школе десять мест.
— Я прошу не мест. Я прошу, чтобы посмотрели всех двенадцать и решали нормативы, а не то, чьи они.
Гладких потёр бровь.
— Двенадцать на просмотр принимаются, нормативы решают, — сказал он. — Договор подпишете в понедельник в девять, кабинет двенадцать, второй этаж. Проект лежит вторым листом.
Он ушёл к выходу, не пожав мне руки и не сказав, что рад знакомству. Мне это понравилось. Лист лежал в папке рядом с дипломом, который Олег называл бумажкой, и выложить его на стол я боялась сильнее, чем брать перерыв при счёте восемь-одиннадцать.
Автобус привёз нас в девятом часу вечера. Я отдала девочек родителям и поехала прямо к Зинаиде Павловне: там шёл второй день застолья.
На столе стояли остатки вчерашнего: блюдо с нарезкой, миска салата, торт, от которого съели половину. Гостей уже не было. Олег сидел за столом с телефоном в руке, Зинаида Павловна убирала тарелки.
— Ручку Олег передал, — заметила свекровь, не оборачиваясь. — Пишет мягко, но я предпочитаю карандаш. Ну что, наигралась?
— Мы заняли третье место, — сказала я. — Из шестнадцати команд.
— Медаль дали? — спросил Олег, не отрываясь от экрана.
— Девочкам дали медали. Мне дали вот это.
Я достала из папки лист и положила его на стол перед свекровью. Зинаида Павловна вытерла руки о фартук, надела очки и приблизила лист к глазам. Читала она так же, как читала счёт: водила пальцем по строчкам и шевелила губами.
— Это ещё не подписано, — сказал Олег. Он встал и подошёл к столу. — Такую бумажку с печатью можно распечатать какую угодно.
— Подпишу в понедельник в девять, кабинет двенадцать, — ответила я. — Проект договора вторым листом, а внизу номер директора. Звони, если не веришь мне.
Свекровь не ответила ни ему, ни мне. Она взяла карандаш и вывела на полях: 82 800, потом вычла тринадцать процентов и сверила результат с итоговой строкой.
— Начислено восемьдесят две восемьсот, — произнесла она. — За вычетом налога выходит семьдесят две ноль тридцать шесть, в листе написано «около семидесяти двух». Оклад, надбавки, срок, дата начала, подпись, печать. Всё сходится.
— Мам, ты что, всерьёз это проверяешь? — спросил Олег.
— Я проверяю то, что мне положили на стол, — отозвалась свекровь. — Так меня учили тридцать восемь лет, не мешай.
Я подождала, пока она дочитает, и повернулась к мужу.
— Ты сказал при маме: работа — это когда приносят домой столько же, сколько приносишь ты, — начала я. — Твои шестьдесят пять тысяч. Здесь семьдесят две.
— Ты этого добивалась? — спросил Олег. — Поэтому и кивнула?
— Я ехала за девочками. О деньгах говорил ты, а я ничего не загадывала и ничего не обещала. Твои слова я просто запомнила.
Олег потянулся к ключам, которые лежали на краю стола, и отдёрнул руку.
— Про «пополам» я сказал в сердцах, — заговорил он. — Пусть всё будет как было.
— Ты сказал это утром у двери и посчитал на калькуляторе, — ответила я. — В сердцах так не считают.
Я загнула на руке палец.
— С первого числа я вношу свою половину, двадцать семь с половиной, из зарплаты, которую сама заработала. Пополам так пополам.
Олег открыл рот и закрыл.
— Я услышала всё, что ты говорил: и про работу, и про половину. Про работу мы с тобой теперь одного мнения. А даты следующего турнира придут в феврале, я назову их один раз, и ты запишешь их сразу.
Зинаида Павловна сняла очки. Она поставила карандашом аккуратную галочку напротив итоговой строки и вернула лист не сыну, а мне.
— Три недели назад за этим столом я сказала, что работа — это ведомость, а не настроение, — произнесла она. — Слово было моё, и назад его не возьмёшь. Ведомость передо мной, расчёт верный. У бывшего главного бухгалтера возражений нет.
Олег сел. Ключи так и остались лежать на краю стола. Я сложила лист вчетверо и убрала в папку, к диплому и удостоверению, которые в этом доме называли бумажками.
