Вилка в руке Савелия Тихоновича опустилась на край тарелки с сухим, дребезжащим звоном.
Сидевшая напротив тётка в нарядной крепдешиновой блузке испуганно моргнула. Она торопливо убрала руки со стола и вжалась в спинку стула.
Свёкор поднялся тяжело, опираясь узловатыми кулаками на скатерть.
Седые брови старика сошлись к самой переносице.
— Всё! — хрипло бросил юбиляр, обводя притихшую родню тяжёлым взглядом.
— Хватит жевать!
За столом сразу стало тихо.
Дядька в тёмном пиджаке застыл с бутербродом на весу.
— Праздновать нечего! — Савелий Тихонович повысил голос до свистящего шёпота.
— Среди нас воровка сидит, а вы оливье накладываете!
— Папа, ну ты чего? — Всеволод нервно дёрнул ворот парадной рубашки.
— Шестьдесят восемь лет человеку! Родня через весь город по пробкам добиралась! Давай потом спокойно поговорим!
— Потом не будет! — свёкор вытянул палец в сторону невестки.
— Конверт мой где?
Марьяна сидела с самого края.
Она не вздрогнула и даже не моргнула.
Её руки спокойно лежали на коленях поверх плотной тёмной ткани юбки.
— Какой конверт, Савелий Тихонович? — спросила она.
— Ветеранская выплата за два месяца! — старик стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки.
— Утром в спальне на комоде лежал. Перед гостями сунулся за добавкой к празднику — пусто! А в спальню за весь день только ты одна заходила!
Марьяна смотрела свёкру прямо в переносицу.
За семь лет жизни в этой трёшке она привыкла к подобным представлениям.
Когда прошлой зимой свёкор выронил на овощном рынке проездной билет, виновата оказалась невестка. Якобы не в тот карман куртки сунула.
Когда в мае на лоджии от сырости потемнели доски, крайней снова назначили Марьяну. Она ведь работает диспетчером в аварийной службе теплосети. Значит, обязана чувствовать сырость за версту.
— В вашу спальню я заходила в начале десятого, — ровно произнесла Марьяна.
— Квитанции за свет принесла. Вы сами велели положить их возле часов. Денег там не было.
— Были! — загремел свёкор, наливаясь багровым жаром.
— Лежали под газетой! А кто вчера на кухне ныл, что сырокопчёная колбаса нынче как чугунный мост стоит? Кто куском попрекал?
— Попрекал вас ваш сын, — ответила Марьяна, глядя на мужа.
— Потому что последние три дня мы стол собирали на мои отпускные. Вы на юбилей ни копейки не выделили.
Всеволод весь съёжился, втягивая голову в плечи.
Он поспешно покосился на притихших родственников.
— Марьян, ну зачем ты при людях? — забормотал он вполголоса, наклоняясь к самому её уху.
— Видишь же, отцу дурно. Человек пожилой, давление подскочит. Скажи просто, что взяла на стол добавить! Ну не рассчитала малость, со всяким бывает!
Марьяна медленно повернула голову:
— Что сказать?
— Ну скажи, что в магазин побежала и добавила на угощение! — зашептал Всеволод ещё торопливее.
— Я завтра с аванса сниму. Лично отцу в тумбочку положу, рубль в рубль! Только не позорь семью перед роднёй!
— То есть ты мне предлагаешь чужую кражу на себя повесить?
— Да какая кража, господи! — Всеволод нервно затеребил пуговицу на манжете.
— Свои же люди сидят! Скажем, что на хозяйство пошло! Ну чего ты рогами упёрлась? Видишь, как старика колотит?
Рядом со свёкром сидела Мирослава.
Золовка приехала из своего общежития за час до гостей.
Она сидела, опустив подбородок, и мелко ковыряла ногтем край бумажной салфетки.
Её круглые пластмассовые бусы тихо постукивали о пуговицы синтетической кофты.
— А чего тут выгораживать? — подала голос Мирослава, картинно всхлипнув.
— У папы память дай бог каждому. Он всю жизнь на автобазе честно отпахал. Если говорит, что конверт был, значит, был!
Марьяна перевела взгляд на золовку.
У Миры под глазами серели круги от бессонной ночи. Тональный крем лежал неровными полосами на щеках.
— Марьяна, ну отдай по-хорошему, — продолжала гнуть своё Мирослава, шмыгая носом.
— Мы же в полицию заявлять не будем. Стыдно ведь на весь дом позор разводить!
— Конечно, стыдно, Мира, — согласилась Марьяна.
— Особенно тебе.
Золовка сразу прикусила губу:
— Мне-то с чего?
— А с того, — Марьяна слегка приподняла подбородок.
— Ты во сколько сегодня к отцу заявилась?
— Как все, к двум часам! — взвизгнула Мира.
— Не ври, — оборвала её Марьяна.
— В девять утра ты уже стояла за мусорными баками возле третьего подъезда.
В комнате стало слышно, как на улице шелестят шины проезжающих машин.
Свёкор на секунду осёкся. Его тяжёлые веки дрогнули:
— Чего ты городишь? Не было её тут с утра!
— Была, Савелий Тихонович, — сказала Марьяна.
— Я как раз в булочную ходила за свежим батоном. И видела вас обоих. Вы в домашних тапках и жилете спустились к палисаднику. Мирочка там стояла, тряслась вся как осиновый лист.
Мирослава побледнела так, что пятна пудры на её щеках стали бурыми.
— Вы о чём-то яростно спорили возле трансформаторной будки, — продолжала Марьяна.
— Потом вы, Савелий Тихонович, лично сунули ей в карман куртки длинный белый конверт. Тот самый, почтовый, с синей полосой.
— Враньё! — выкрикнула Мирослава, вскакивая со стула.
— Не было такого! Папа, скажи ей!
Но свёкор молчал.
Он вдруг как-то обмяк в плечах, тяжело опустился на табурет и уставился на маринованные огурцы в хрустальном салатнике.
— Папа? — Всеволод растерянно посмотрел на отца.
— Это правда?
— А ты рот не разевай! — огрызнулся Савелий Тихонович, но в голосе старика уже не было прежней командирской меди.
— Мало ли что я дочери дал! Мои деньги, кровные! Кому хочу, тому и отдаю!
— Так ты же только что Марьяну воровкой назвал! — Всеволод повысил голос, беспокойно оглядываясь на родственников.
— Ты же кричал, что она из спальни вытащила!
— А как мне ещё надо было?! — сорвался старик на визгливый крик.
— Скажи я тебе по совести, ты бы хоть рубль сестре выделил?!
Всеволод замер:
— При чём тут я?
— При том! — старик зло оскалился.
— У Мирочки долги по микрозаймам горели! Ей в дверь общежития чужие парни стучали, обещали стёкла побить! Мне родную дочь под забор выбросить надо было?!
— Папа, замолчи… — взмолилась Мирослава, сползая обратно на стул и закрывая лицо ладонями.
— Нет, ты послушай! — кричал Савелий Тихонович, брызжа слюной на скатерть.
— Ты под каблуком у своей Марьянки сидишь! У вас копейки лишней не выпросишь! В прошлый раз Мира на сапоги просила — вы что сказали? Сама пусть идёт работать! А девчонке жить не на что!
Тётка за столом покачала головой и тихо вздохнула:
— Ох, грехи какие… В праздник-то…
Дядька аккуратно положил бутерброд обратно на край тарелки и стал разглядывать свои наручные часы.
— Вот я и отдал ей свои похоронные! — свёкор стукнул ладонью по колену.
— А стол на что накрывать? Ты бы из своих пожалел! А так я думал: скажу, что пропали, ты перед роднёй постесняешься, свои выложишь, дыру заткнёшь! А Марьянка твоя не переломилась бы, если б вину на себя взяла! С неё не убудет! Своя семья, могли бы и прикрыть девчонку!
В комнате воцарилось тяжёлое молчание.
Всеволод сидел красный как рак.
Он не знал, куда девать руки. Поправлял вилку, трогал салфетку, поглядывал то на насупленного отца, то на притихшую родню.
— Марьян… — тихо выдавил муж, косясь на неё виноватыми глазами.
— Ну видишь… Отец просто за Миру испугался. Старый человек, сглупил сгоряча. Ты уж не сердись так сильно. Давай по рюмке нальём, замнём это дело. Гости ведь сидят…
Марьяна поднялась из-за стола.
Никакой дрожи в пальцах не было.
Она поправила складки юбки, шагнула к свободному стулу в углу и сняла с его спинки нарядный фартук, в котором всё утро жарила мясо и резала салаты.
Аккуратно сложила его пополам.
Положила поверх спинки.
— Марьян, ты чего? — Всеволод дёрнулся следом за ней.
— Ты куда собралась?
— Пироги в духовке, — спокойно произнесла Марьяна.
— Горячее на плите, под крышкой. Газ на минимуме стоит. Сами справитесь.
— Марьяна, прекрати! — шикнул Всеволод, хватая её за запястье.
— Тётка с дядей смотрят! Не позорь меня перед людьми! Сядь на место, кому говорю!
Марьяна мягко, но твёрдо высвободила руку из его пальцев.
— Ты перед людьми сам себя опозорил, Сева. Ещё в ту секунду, когда мне чужое воровство на шею повесить предложил.
Она развернулась и вышла из комнаты.
В прихожей Марьяна сняла с вешалки тёмную куртку. Натянула ботинки.
Из сумки на зеркальной полке торчал рабочий блокнот и паспорт. Марьяна перекинула ремень через плечо.
— Марьянка, вернись! — донёсся из гостиной хриплый окрик свёкра.
— Кому сказано! Ишь, обидчивая какая нашлась! Королева выискалась!
Всеволод выскочил за ней в прихожую, путаясь в полах расстёгнутой рубахи:
— Марьян, ну подожди!
— Ну куда ты на ночь глядя?! Ну ошибся старик, ну с кем не бывает?! У него же сердце слабое!
Марьяна не стала отвечать.
Она взялась за ручку, толкнула створку и перешагнула порог квартиры.
На лестничной площадке пахло чужими жареными пирожками и сыростью осеннего дня.
Марьяна спустилась на первый этаж, толкнула металлическую дверь подъезда и вышла на улицу.
В лицо пахнул прохладный ветер.
С высоких тополей вдоль тротуара медленно сыпались порыжевшие листья.
Двор был пуст. На детской площадке скрипели пустые качели, раскачиваемые сквозняком.
Марьяна вдохнула влажный воздух полной грудью и пошла в сторону автобусной остановки.
Прошло три недели.
Ожидания родственников, что невестка перебесится за пару дней и вернётся к плите, не сбылись.
Марьяна сняла небольшую комнату в старой сталинке, всего в двух остановках от диспетчерской теплосети.
За своими вещами она приехала в субботу утром, пока Всеволод дежурил на хлебозаводе, а свёкор ушёл в поликлинику жаловаться на одышку.
Она забрала только своё: зимнее пальто, рабочую форму, стопку книг по теплотехнике и пару сковородок, которые покупала на свои премии. Чужого не тронула, вплоть до подаренного свёкром на новоселье чайного сервиза.
Савелий Тихонович за это время ни капли не раскаялся.
Напротив, соседки на лавочке возле подъезда уже через неделю сочувственно цокали языками, слушая его байки. Старик на все лады расписывал, какая ему досталась неблагодарная и злопамятная невестка: бросила семью на произвол судьбы из-за пустякового стариковского недоразумения.
Мира снова испарилась. Как только закрыла срочные проценты, сразу укатила обратно в пригород, забыв дорогу к отцу.
Всеволод объявился в конце октября.
Он подкараулил Марьяну прямо возле проходной теплосети, когда она выходила после дневной смены.
Муж стоял возле забора, переминаясь с ноги на ногу.
Куртка на нём была распахнута, воротник свитера перекошен, а на щеках темнела двухдневная неряшливая щетина.
— Марьян, привет, — неловко буркнул он, шагнув ей навстречу и пряча руки в карманы.
Марьяна остановилась в паре шагов:
— Здравствуй.
— Я это… поговорить пришёл, — Всеволод замялся, отводя глаза в сторону трамвайных путей.
— Сколько можно дурью маяться? Три недели уже прошло. Поиграла в обиженную и хватит.
— Я не играю, Сева.
— Да ладно тебе! — он попытался криво улыбнуться.
— Ну погорячился батя, с кем не бывает? Он старый человек, шестьдесят восемь лет стукнуло. За сестру перепугался, вот и сморозил ерунду. Я с ним строго поговорил, он больше тебе слова кривого не скажет!
— И что ты предлагаешь?
— Домой возвращайся! — в голосе Всеволода прорезалась привычная капризная интонация.
— Дома шаром покати. Жрать нечего, одни пельмени магазинные варим. Рубашки мне погладить некому, в стиралку бельё закинуть некому… Отец вон давление меряет каждые два часа, кряхтит, ходит по комнатам как сыч.
Марьяна посмотрела на него в упор.
Перед ней стоял взрослый тридцатишестилетний мужик с широкими плечами и опущенными уголками губ.
И в этих глазах не было ни капли раскаяния за то унижение, через которое он заставил её пройти перед всей роднёй.
Была только досада от нарушенного бытового уюта и нежелание самому стирать собственные носки.
— Ты ведь даже сейчас не понял, правда? — тихо спросила Марьяна.
— Чего я не понял? — Всеволод раздражённо мотнул головой.
— Что ты из мухи слона раздула? Ну извинился я за отца, что тебе ещё надо? На колени перед тобой встать, что ли?
— Мне от тебя ничего не надо, Сева, — ответила она.
— Ты ведь не жену домой зовёшь.
— А кого?
— Бесплатную прислугу. Которая будет варить твоему папе супы, терпеть его выдумки и молчать в тряпочку, когда на неё всех собак вешают. Лишь бы мальчик Сева перед тётками оставался хорошим сыном.
Всеволод потемнел лицом:
— Вот значит как? Семью рушишь из-за бабской гордости?
— Семьи у нас с тобой не было, — ровно сказала Марьяна.
— Была бесплатная обслуга при ветеране автобазы.
Она обошла его стороной и направилась к трамвайной остановке.
— Марьянка! — крикнул он ей в спину, не сдвинувшись с места.
— Ты пожалеешь! Прибежишь обратно, да поздно будет! Кому ты одна нужна под сорок лет?!
Марьяна даже не замедлила шаг.
К остановке с металлическим перестуком как раз подходил пустой вечерний трамвай.
Она поднялась по высоким ступеням в тёплый, освещённый салон, заняла место у окна и прислонилась плечом к прохладному стеклу.
За окном проплывали осенние пятиэтажки, светящиеся вывески булочных и спешащие домой прохожие.
Впереди был тихий вечер в её собственной съёмной комнате, где никто не посмеет назвать её воровкой.
