Свекровь была уверена: вместе с ключами она получила моё дело. Я не стала спорить — просто начала звонить постоянным клиентам. Что из этого получится, свекровь поняла далеко не сразу.
Ключ не поворачивался в замке уже третий раз, когда за спиной раздался голос Галины Петровны.
— Не старайся, — сказала она. — Замок новый.
Я обернулась. Вывеска над дверью тоже была новой. Вместо «Ириса», выведенного вручную два года назад, — золотые буквы «Галатея».
— Из общего дела ты вышла, я решила, — произнесла Галина Петровна, поправляя воротник пальто.
Она держалась прямо, как всегда, когда говорила что-то, что заранее считала правильным.
Я кивнула.
За её плечом, через стекло, я увидела свой стол. На нём раскладывала инструменты девушка лет двадцати четырёх — незнакомая, в новом халате с чужим логотипом. Руки у неё дрожали, когда она открывала стерилизатор.
— Это Оксана, — сказала Галина Петровна, заметив мой взгляд. — Прошла курсы. Толковая девочка.
— Договор аренды на год продлён, — добавила она. — На моё имя, как и было.
Как и было. Два года назад, открывая студию, я отдала документы ей сама — она бухгалтер, ей привычнее с бумагами, и мне казалось разумным, что кто-то из семьи разбирается в цифрах лучше меня. Небольшую сумму она вложила в ремонт. С тех пор считала, что вложила в меня.
— Оборудование тоже остаётся, — сказала она. — Ты же не будешь спорить из-за кресел.
Я не стала спорить. Не потому, что была согласна. Потому что кресла и стены никогда не были тем, из-за чего ко мне приходили люди.
Я развернулась и пошла к машине. В кармане у меня лежал телефон с записной книжкой, в которой два года копились не клиенты студии, а мои личные контакты: имена, дни рождения детей, привычки, кто любит поговорить, кто молчит всю процедуру.
Дома я не стала звонить мужу первой.
Я открыла список и написала Марине Волковой, которая приходила каждую среду уже полтора года:
«Марина, у меня меняется адрес. Расскажу при встрече, всё в порядке. Ваша запись на среду остаётся в силе — просто сообщу новое место».
Марина ответила через семь минут:
«Хорошо. Главное, чтобы руки остались те же».
Я перечитала это сообщение три раза.
К вечеру я написала ещё двадцати трём клиенткам. Ни слова о Галине Петровне. Только новый номер, новый адрес — как только он появится — и обещание, что качество не изменится.
Дмитрий пришёл с работы, когда я уже сидела с ноутбуком, изучая объявления об аренде.
— Мама сказала, что вы разошлись мирно, — сказал он, снимая куртку.
— Мирно — это как?
— Она сказала, что ты сама решила уйти.
Я посмотрела на него. Он потирал затылок — привычка, появлявшаяся у него каждый раз, когда речь шла о матери.
— Дима, у меня в кармане ключ, который больше не подходит к моей же двери.
Он замолчал. Не нашёл, что ответить, и это молчание было честнее любых слов.
— Я не собираюсь тебя ни в чём убеждать, — сказала я. — Мне просто нужно, чтобы ты не пересказывал мне её версию как факт.
Он кивнул. Впервые за вечер — не матери, а мне.
Помещение нашла на третий день. Два квартала от старого адреса, бывшая парикмахерская, требовавшая уборки, но не ремонта. Хозяин согласился на короткий договор без лишних вопросов. Депозит я закрыла из денег, которые мы с Дмитрием откладывали на отпуск. Отпуск подождёт, сказала я себе. Дело — не может.
Инструменты, которые считались моими, а не студийными — щипчики, аппараты, лаки, купленные лично, — я забрала в первый же день, когда Галина Петровна ещё не сменила замок на подсобке. Она не заметила. Или заметила и решила, что мелочи не стоят разговора.
Через неделю я открылась.
Марина пришла первой. Села в единственное готовое кресло, огляделась на пустые стены без единой полки.
— Негусто, — сказала она.
— Будет гуще.
— Не сомневаюсь.
Она усмехнулась и протянула руки.
Первые дни были тихими. Записей было мало — люди привыкли к старому адресу, кто-то ещё не получил моё сообщение, кто-то, видимо, решил проверить новую студию из вежливости. Я убирала пол между клиентками, сама вешала полки, сама писала пост о переезде для тех немногих, кто читал мой личный аккаунт.
На четвёртый день пришла женщина, которую я не звала лично — подруга подруги, узнавшая адрес через две руки.
— Мне сказали, вы теперь здесь, — сказала она, оглядываясь, будто проверяя, не ошиблась ли дверью. — А правда, что в «Галатее» вас заменили?
— Правда, что я открылась здесь, — ответила я. — Остальное можете спросить там.
Она записалась на следующую неделю. И на ту, что после.
О том, что происходило в «Галатее» в эти дни, я узнавала обрывками — через Дмитрия, через случайные разговоры.
На семейном ужине, куда Галина Петровна позвала сына без меня, она усадила Оксану рядом с собой, как доказательство правильности решения.
— Клиентки привыкнут, — говорила она, разливая чай. — Люди ходят на адрес, а не на конкретные руки. Так было всегда.
— А если не привыкнут? — спросил Дмитрий.
— Привыкнут, — повторила она твёрже. — Я двадцать лет работала с цифрами. Я умею считать риски.
Оксана за столом кивала, не поднимая глаз от тарелки.
Риски она считала верно только там, где умела считать. В студии оказалось иначе. Через полторы недели у Оксаны отменили запись три клиентки подряд — кто-то пожаловался на неровное покрытие, кто-то на долгую процедуру, кто-то просто не пришёл, ничего не объяснив. Галина Петровна отвечала на звонки сама, вежливо приглашая вернуться, — и слышала в ответ короткое «спасибо, я подумаю».
Дмитрий рассказал мне об этом за ужином, без особой охоты, будто сам не хотел радоваться маминым неудачам.
— Она злится, — сказал он. — Говорит, что вы все специально сговорились.
— Мы не сговаривались, Дима. Люди просто написали мне сами.
— Я знаю.
Он произнёс это тихо, но твёрдо — так, как за весь год не произносил ничего, что касалось матери.
К концу третьей недели ко мне вернулись почти все прежние клиентки. Я знала это не по цифрам — цифры я не считала специально, — а по тому, что расписание перестало иметь пустые окна. Марина приходила по средам, как раньше. Появилась женщина, которая когда-то боялась любой боли и доверяла только моим рукам. Пришла и та, что месяц назад молчала, не зная, к кому идти после переезда студии, а теперь садилась в кресло и спрашивала, как у меня дела, будто мы не расставались.
Через месяц Галина Петровна позвонила сама.
Мы встретились в её студии — пустой в середине буднего дня, с новой вывеской, которая уже успела потускнеть под уличным светом. Оксана сидела за стойкой одна, без единой записи в графике на ближайшие два дня.
— Аренда до конца года оплачена вперёд, — сказала Галина Петровна, не глядя на меня прямо. — Ты знаешь, во сколько это обошлось.
— Знаю, — ответила я. — Ты сама выбрала эту цифру.
— Я думала, что дело — это стены и оборудование.
— Дело — это люди, которые приходят именно ко мне. Стены к этому не имеют отношения.
Она долго молчала, разглядывая свою собственную вывеску за окном, будто впервые увидела её со стороны.
— Ты могла хотя бы сказать мне, что уходишь так быстро, — произнесла она наконец.
— Ты не спрашивала. Ты решила.
Она не нашла, что возразить. Впервые с того утра у двери с новым замком её голос звучал не как утверждение, а как вопрос без ответа.
Я не стала злорадствовать и не стала мириться из вежливости. Просто сказала то, что было правдой:
— Оксане, если она хочет остаться в профессии, нужен человек, который её действительно научит. Могу помочь найти курсы получше тех, что она уже прошла.
Галина Петровна кивнула, коротко и неловко — не как хозяйка положения, а как человек, который впервые за долгое время не знает, что говорить дальше.
Домой я вернулась к своему расписанию. На следующий день у меня было шесть клиенток подряд, и в перерыве между третьей и четвёртой я заметила, что впервые за месяц не проверяю телефон в тревоге — просматриваю его просто по привычке, между делом, как человек, у которого дело идёт своим ходом.
