Счёт свекровь положила прямо на мою разделочную доску, рядом с недорезанным луком.
– Сто восемьдесят шесть тысяч, Вера. Три окна на даче, пластик, откосы, отливы. Я свои отдала, теперь твоя очередь, дача-то твоя.
Я вытерла руки о полотенце и взяла листок. Сверху шапка: «ОкноСтройСервис», ниже таблица, три позиции, внизу жирно: «Итого к оплате». И от руки, синей ручкой: «Аванс 60 000 внесён».
– Нина Аркадьевна, я никого не нанимала.
– А кто тебя спрашивает? – она поправила на плече ремешок сумки. – Ты бы ещё десять лет собиралась. Рамы гнилые, из щелей дует, Олег зимой там простыл. Я мать, я и позаботилась.
Олег сидел за столом с тарелкой супа и старательно дул на ложку, хотя суп давно остыл.
– Олег, ты знал?
– Ну… мама говорила что-то, – он пожал плечами. – Вер, окна правда были никакие. Сделали и сделали. Заплатим.
«Заплатим» у Олега всегда значило «заплатишь». Я это знала лет пятнадцать, но каждый раз как будто слышала впервые.
Дача досталась мне от отца. Небольшой бревенчатый дом в садовом товариществе под Серпуховом, шесть соток, яблони, которые папа сажал, когда я ещё в школу ходила. Три окна: два в комнате, одно на веранде. Рамы старые, деревянные, крашенные раз двадцать. Я правда собиралась их менять. Копила. На карте, которую Олег называл «твоя заначка», лежало чуть больше двухсот тысяч, и свекровь откуда-то знала об этом.
– Деньги до пятницы, – сказала она уже в прихожей, влезая в сапоги. – Мне за квартиру платить, я не миллионерша.
Дверь закрылась. Я постояла над доской, дорезала лук и только потом заметила, что режу его уже в кашу.
Вечером я снова взяла счёт. Бумага была обычная, тонкая, как из домашнего принтера. Печати не было. Номер договора не указан. Только телефон внизу, мелко.
– Олег, а почему без печати?
– Вер, ну что ты начинаешь. Это же счёт, а не паспорт. Мама пенсионерка, она что, подделывать будет?
Нет, подделывать Нина Аркадьевна, конечно, не стала бы. Она просто привыкла, что её решения не обсуждаются. Когда мы поженились, она выбрала нам обои. Когда родилась Даша, она выбрала имя, и мы три дня спорили, пока Олег не сказал: «Давай уважим маму». Даша стала Дарьей Олеговной, как и хотела я, но свекровь до сих пор зовёт её Дашенькой-Машенькой, будто в отместку.
Я терпела, потому что так было проще. Потому что Олег хороший отец. Потому что Даше шестнадцать, и я не хотела, чтобы её последние школьные годы прошли на фоне развода. Потому что папа всегда говорил: «Худой мир лучше доброй ссоры». Папа, правда, не был знаком с Ниной Аркадьевной.
В среду свекровь позвонила в семь утра.
– Ты перевела?
– Я хочу сначала посмотреть работу.
Пауза. Я слышала, как у неё на кухне бормочет радио.
– Посмотреть, – повторила она. – Ты мне не доверяешь.
– Я хочу увидеть свои окна. Это нормально.
– Там грязь по колено, дорогу развезло. Не выдумывай. Олег съездит в выходные, посмотрит.
И повесила трубку. Олег за завтраком был непривычно разговорчив: рассказывал про новый проект на работе, про то, что надо бы Даше репетитора по химии, и ни разу не упомянул дачу. Я смотрела, как он мажет масло на хлеб слишком толстым слоем, и думала: почему никто не хочет, чтобы я туда ехала?
В четверг я вспомнила про ключи. В сентябре брат Олега, Денис, попросил у нас дачу «на рыбалку, на пару дней, с друзьями». Денису тридцать четыре, он младший, мамин любимый, вечно между работами. Я отдала ему запасной комплект. Он вернул через неделю, но не тот: на кольце висел новый, блестящий ключ, явно дубликат.
– Старый потерял, сделал копию, – сказал тогда Денис и улыбнулся своей обаятельной улыбкой. – Не сердись, Верунь.
Я не сердилась. А сейчас стояла у зеркала в прихожей и держала этот блестящий ключ в руке. Если копию сделали, то сколько их сделали?
На работе я отпросилась на пятницу. Олегу сказала, что еду к Даше на школьное собрание, а потом по делам.
Дорогу и правда развезло, но машина проехала. У ворот стояла соседка, Тамара Ильинична, в резиновых сапогах и мужниной куртке.
– Верочка! А я думала, ты продавать собралась.
– С чего вы взяли?
– Так к тебе в октябре ходили. Мужчина с рулеткой, мерил всё. И молодой был, высокий, на серебристой машине. Я спросила, он говорит: «Хозяйкин муж». Я ещё подумала, не похож на Олега-то. Но мало ли, думаю, люди меняются.
Я кивнула, будто это ничего не значило, и пошла по дорожке.
Окна были те же самые. Три старые деревянные рамы, облупленная белая краска, на веранде по-прежнему треснутое нижнее стекло, заклеенное скотчем ещё папой. Я постояла перед домом, потом зашла внутрь и потрогала подоконник. Холодный, пыльный. Никаких откосов. Никаких отливов. Никаких следов работы, кроме одного: на подоконнике в комнате лежал обрывок малярного скотча с карандашными цифрами: «1240×1380».
Я села на старый диван и минут десять просто смотрела в окно, в котором ничего не поменялось.
Первая мысль была простой и даже утешительной: свекровь обманули. Пожилая женщина, нашла объявление, пришли какие-то люди, взяли шестьдесят тысяч аванса и пропали. Такое сейчас сплошь и рядом. А счёт она мне принесла, потому что стыдно признаться, что её развели. Всё сходилось. Почти всё.
Я набрала номер из счёта. Ответил мужчина с хрипловатым голосом.
– «ОкноСтройСервис», слушаю.
– Здравствуйте. Мне выставили счёт за три окна в СНТ «Рассвет», участок сорок два. Окна не установлены. Я хозяйка.
– Сорок второй… – я слышала, как он шелестит бумагами. – А, помню. Минутку, вы где сейчас?
– На даче.
– Я тут рядом, на объекте в Липицах. Через полчаса буду, если удобно. Давайте лично, по телефону путаница выйдет.
Мастер оказался крепким мужчиной лет пятидесяти пяти, с обветренным лицом и рулеткой на поясе. Представился Геннадием. Он постоял перед окнами, почесал затылок и вздохнул.
– Я здесь был один раз. В октябре. На замеры.
– А аванс?
– Аванс был. Шестьдесят тысяч, переводом. Мы заказали профиль, стеклопакеты. А через две недели позвонил ваш муж и сказал, что вы передумали. Попросил вернуть деньги.
Я почувствовала, как пересохло во рту.
– И вы вернули?
– Изготовление ещё не запустили, так что вернули, минус три тысячи за выезд. Он просил наличными, приехал к нам в офис, расписался. Я ещё удивился: переводили с карты женщины, а забирать приехал мужчина. Но он сказал, это его мать платила, а он хозяйкин муж, всё решает. Паспорт показал, мы копию сняли, как положено.
– А счёт? – я протянула ему листок.
Геннадий долго его разглядывал.
– Это наше коммерческое предложение. Мы его отправляем после замера, в электронке. Только вот «итого к оплате» мы не пишем, у нас пишется «предварительная стоимость». И аванс ручкой никто бы не вписал. Кто-то распечатал и подправил.
Он помолчал, посмотрел на меня внимательнее.
– Вы своего мужа сегодня видели?
– Утром.
– Высокий такой, лет тридцать пять, волосы светлые, куртка кожаная?
Олегу сорок девять. Он лысеет и носит пуховик цвета мокрого асфальта, который ему выбрала мать.
– Можно мне копию расписки? – спросила я.
Геннадий обещал прислать к вечеру.
Домой я ехала медленно. Дворники шуршали по стеклу, по радио кто-то смеялся, и я выключила радио. В голове складывались варианты, и ни один мне не нравился. Высокий, светлый, тридцать пять. Серебристая машина. Новый ключ на кольце.
Но ведь деньги переводила свекровь. Значит, она правда платила. Значит, её обманули, только не чужие люди, а свой. Может, она и не знает. Может, Денис сказал ей, что окна поставили, а она поверила и принесла мне счёт, который он же и сделал. Мне хотелось, чтобы было так. Это было бы горько, но понятно.
Дома Олег встретил меня в прихожей.
– Ты где была? Мама звонила, говорит, ты трубку не берёшь.
– Была на даче.
Он моргнул. Всего один раз, но я заметила.
– Ну и как? Окна нормальные?
– Ты сам как думаешь?
– Я-то откуда знаю, я же не ездил.
– А кто ездил, Олег?
Он отвернулся к вешалке и стал перевешивать мой шарф с одного крючка на другой.
– Вер, мама занималась. Я не лез. Если что-то не так, давай она сама разберётся с этими мастерами. Люди сейчас сплошь жулики.
Слово «жулики» он сказал слишком быстро. Будто заготовил.
Вечером от Геннадия пришло сообщение: фото расписки и копия паспорта. «Денежные средства в размере 57 000 рублей получил. Сухарев Д. С.». И разворот паспорта Дениса Сергеевича Сухарева, младшего брата моего мужа.
Я сидела на краю ванны с телефоном и перечитывала расписку. Потом открыла приложение банка. Совместной карты у нас не было, но был общий счёт, на который Олег переводил «на хозяйство». Я пролистала октябрь. Двенадцатое: перевод от Олега Нине Аркадьевне, шестьдесят тысяч. С пометкой «на окна».
Не мама платила аванс. Олег. Со счёта, куда я каждый месяц клала половину своей зарплаты.
Значит, схема была не про обманутую пенсионерку. Олег дал матери шестьдесят тысяч, мама перевела мастеру, Денис забрал деньги наличными, а теперь меня просили заплатить ещё сто восемьдесят шесть. За окна, которых нет.
Я не стала ничего говорить в тот вечер. Легла, отвернулась к стене и слушала, как Олег долго переписывается с кем-то в телефоне, а экран подсвечивает потолок голубым.
В субботу утром, пока Олег был в душе, его телефон лежал на кухонном столе и загорелся. Я не собиралась смотреть. Но увидела имя «Дениска» и первую строчку: «Ну что, она переведёт? Мне до вторника край, они уже к маме приходили…»
Экран погас. Я налила себе чаю и так и не выпила его.
К обеду позвонила свекровь.
– Вера, я узнала, что ты вчера устроила допрос мастеру. Мне Олег сказал. Это что за самодеятельность? Ты хоть понимаешь, что опозорила меня перед людьми?
– Нина Аркадьевна, окна не ставили.
– Ставили, не ставили! Заказ был, деньги уплачены! Работы задержались, у них там с профилем что-то. Ты заплати, они поставят. А будешь выкобениваться, я в суд подам. Я тоже вложилась в эту дачу, у меня все переводы есть.
Это было почти смешно, если бы не было так страшно. Потому что у неё действительно был перевод мастеру. А у меня была дача, на которую мой муж уже потратил шестьдесят тысяч из общего бюджета, и суд, если бы до него дошло, мог долго выяснять, кто кому что должен.
Вечером приехали оба: свекровь и Денис. Без звонка. Денис с порога полез обниматься, пахло от него сигаретами и мятной жвачкой.
– Верунь, ну чего ты завелась? Мама переживает, давление двести.
Мы сели на кухне. Олег разливал чай, стараясь ни на кого не смотреть. Свекровь положила рядом с сахарницей новый лист.
– Вот. Рассрочка. Я договорилась, можно двумя платежами. Первый сегодня, девяносто три тысячи. Ради тебя стараюсь.
На этом листе стояла даже печать. Кривая, фиолетовая, с неразборчивыми буквами.
– Где вы её взяли? – спросила я.
– В фирме, где же ещё.
– Геннадий сказал, что у них нет рассрочки.
Денис перестал улыбаться. Свекровь поджала губы.
– Какой Геннадий? Ты с кем там разговаривала? Может, это вообще не мастер был. Может, тебя кто-то дурит, а ты и веришь каждому встречному, а родной семье нет.
– Вер, – вмешался Олег, – давай не при маме. Ну заплатим, потом разберёмся. У нас же есть деньги.
«У нас». С моей карты, которую он называл заначкой.
В эту минуту мне стало по-настоящему страшно. Не из-за денег. Я вдруг представила, как отдаю эти девяносто три тысячи, потом ещё столько же, а весной в доме всё так же дует из рам, и Олег говорит: «Ну, фирма прогорела, бывает», и свекровь соглашается, и Денис разводит руками. И я молчу. Потому что так проще. Потому что Даша. Потому что худой мир.
И сколько ещё этот мир будет стоить?
– Я подумаю до понедельника, – сказала я.
Свекровь довольно кивнула, решив, что я сдаюсь. Денис снова заулыбался.
В воскресенье я поехала к юристу, с которым когда-то оформляла наследство после папы. Ирина Павловна слушала молча, листала распечатки, потом сняла очки.
– Дача ваша, получена по наследству, в совместную собственность не входит. Никаких прав на неё у свекрови нет, даже если она что-то переводила. Тем более что деньги вернулись её сыну, и это подтверждено распиской. Счёт подделан, печать тоже, это уже не бытовой спор. Хотите заявление в полицию?
– Не хочу, – сказала я. – Хочу, чтобы они это увидели.
– Тогда приходите с документами. И замки на даче смените. Сегодня.
В тот же день я заехала в хозяйственный, купила новый цилиндр и попросила Тамару Ильиничну пустить её мужа, Виктора Петровича, поменять личинку. Он поменял за двадцать минут, отказался от денег и взял банку папиного яблочного варенья, которое ещё оставалось в кладовке.
В понедельник вечером я сама позвонила свекрови.
– Приезжайте. С Денисом. Я готова решить вопрос.
Они приехали через сорок минут. Денис в той самой кожаной куртке. Свекровь с сумкой, в которой, видимо, лежали ещё какие-то бумаги. Олег открыл дверь, и все трое прошли на кухню, как хозяева.
На столе лежали три листа. Я положила их заранее, лицом вниз.
– Переводить будешь с телефона? – свекровь уже доставала очки.
– Сначала посмотрите.
Я перевернула первый лист. Коммерческое предложение фирмы, настоящее, которое прислал Геннадий: «Предварительная стоимость 186 000 рублей». Без слов «к оплате», без приписки про аванс.
– Это то же самое, – отмахнулась свекровь.
Я перевернула второй лист. Расписка. «57 000 рублей получил. Сухарев Д. С.». И рядом копия паспорта.
Денис замер с чашкой у рта. Потом очень аккуратно поставил её на блюдце, будто боялся, что звон его выдаст.
– Это… Верунь, это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю?
Свекровь смотрела на расписку долго. Я видела, как у неё покраснела шея, пятнами, от воротника вверх.
– Денис, – сказала она тихо. – Ты же говорил, что сам всё проконтролируешь. Что они поставят к ноябрю.
– Мам, я…
– Ты забрал деньги?
Он молчал. И этого было достаточно.
Я перевернула третий лист. Выписка с нашего общего счёта. «12 октября. Перевод Н. А. Сухаревой. 60 000. На окна».
– А это, Олег, твои шестьдесят тысяч. Точнее, наполовину мои.
Олег сел. До этого он стоял у холодильника, а теперь опустился на табуретку, как будто у него подломились ноги.
– Вер, я хотел помочь. Дениска попал, у него долг, коллекторы к маме приходили, она плакала. Мы думали: окна тебе всё равно нужны, поставим попозже, а сейчас перехватим…
– Вы думали, – повторила я. – Втроём. А меня кто спросил?
Свекровь резко повернулась к Олегу.
– Ты знал, что он деньги назад забрал?
Олег отвёл глаза.
И тут Нина Аркадьевна, которая пятнадцать лет знала всё лучше всех, растерялась. По-настоящему, без игры. Сняла очки, потёрла переносицу.
– Он мне сказал, что фирма взяла ещё денег за срочность. Что нужно доплатить, иначе аванс сгорит. Я и счёт… Он принёс мне счёт, я только аванс вписала. Сказал, Вера богатая, заплатит, ей же лучше.
Она посмотрела на младшего сына так, как, наверное, никогда не смотрела.
– Печать тоже ты делал?
– Мам, там приятель, у него принтер… – Денис попытался улыбнуться. Не вышло.
Я дала им минуту. Никто не кричал. Было слышно, как гудит холодильник и как у соседей сверху кто-то двигает стул.
– Теперь так, – сказала я. – Сто восемьдесят шесть тысяч я не плачу. Ни частями, ни сразу. Замки на даче сменены вчера, ключи у меня и у соседки. Юрист в курсе, копии всех бумаг у неё. Если кто-то ещё раз принесёт мне счёт за мою дачу, заявление о подделке документов уйдёт в полицию в тот же день.
– Вера, ты что, на брата мужа в полицию? – начал было Олег.
– Шестьдесят тысяч с общего счёта ты вернёшь, Олег. Половину, мою, до конца месяца. Остальное с Дениса требуй сам, это ваши семейные деньги.
Денис встал.
– Да пошли вы все, – бросил он и ушёл, хлопнув дверью так, что в прихожей упала ложечка для обуви.
Свекровь посидела ещё немного. Потом медленно сложила свою рассрочку с фиолетовой печатью вчетверо, потом ещё раз и убрала в сумку.
– Я правда думала, что окна ставят, – сказала она, не глядя на меня. – Я не воровка.
– Я знаю, – ответила я. – Но вы пришли ко мне требовать деньги, даже не съездив посмотреть.
Она ничего не сказала. У двери обернулась, хотела что-то добавить и не стала.
Олег той ночью спал на диване. Утром он собрал сумку.
– Я к маме. На время. Надо Денису помочь разобраться.
– Помоги, – сказала я. – Только своими.
Он долго стоял в прихожей, держа в руке ключи от квартиры, будто ждал, что я попрошу остаться. Я не попросила. Он положил на тумбочку запасной комплект от дачи, тот самый, с блестящим дубликатом, и ушёл.
Даше я рассказала почти всё. Она выслушала, отложила учебник по химии и сказала:
– Мам, я думала, ты им вообще никогда не ответишь.
Деньги Олег вернул через три недели, тридцать тысяч, без записки. Денис, по словам Тамары Ильиничны, продал свою серебристую машину. Свекровь позвонила один раз, в декабре, спросила, можно ли поздравить Дашу с днём рождения. Я разрешила. Она подарила конверт и открытку, и впервые подписала: «Дарье». Без Машеньки.
В апреле я поехала на дачу вместе с Геннадием. Он привёз три новых окна, белых, тёплых, с широкими подоконниками. Работали двое, до вечера. Я заплатила сама, со своей карты, и сама подписала акт.
Треснутое стекло с папиным скотчем я не выбросила. Завернула в газету и поставила в кладовке, рядом с последней банкой варенья.
Вечером я открыла новое окно на веранде. Оно открылось легко, без скрипа, и в дом вошёл запах мокрой земли и первых почек на яблонях. Я постояла, послушала, как где-то за забором Виктор Петрович стучит молотком, и закрыла окно своей рукой.
