— Галя, ты рулет из лаваша куда сунула? Тот, с красной рыбкой? Я его всего два кусочка успела распробовать, а блюдо уже пустое!
— Так вон же он, Валя, в желтый контейнер аккуратно уложен. Рядом с бужениной. Ты крышку плотнее прижимай, там уголок отходит. Не дай бог в сумке сок пустит, мне потом кожзам неделю отмывать.
— А яйца фаршированные грибами куда?
— В фольгу заверни, чего им сделается. Только шпротины сверху пальцем придержи, чтоб не сползли. И тарталетки с сыром туда же, сбоку приткни. Место есть еще.
Валентина стояла у кухонного стола с пластиковым лотком в одной руке и вилкой в другой, деловито оценивая оставшиеся на фаянсовых тарелках закуски. Ей было под пятьдесят пять — крепкая, сбитая женщина в трикотажном кардигане цвета увядшей сливы, с короткой химической завивкой и цепким взглядом завскладом, коим она, собственно, и проработала добрых двадцать лет на районной оптовой базе. Рядом хлопотала ее младшая сестра Галина, работавшая табельщицей на автокомбинате, — чуть посуше, но с той же безошибочной хозяйственной хваткой.
В дверях кухни застыла хозяйка квартиры — Марина. В тонком домашнем платье, надетом поверх праздничных колготок, с мокрой губкой в опущенной руке. Ей сегодня исполнилось ровно сорок два года.
На Марина смотрели, но ее словно не видели. Как не замечают вешалку в прихожей, когда торопливо стягивают с плеч тяжелое пальто.
— Марин, а пакетов маечек у тебя больше нет? — не оборачиваясь, бросила Валентина. — Этот синий совсем хлипкий, ручки оборвутся. Там же три контейнера, да еще колбаса домашняя. Найди нормальный, плотный. У тебя же от обуви оставался такой, с веревочными ручками?
Марина молчала. Губка в руке противно сочилась остывшей мыльной пеной, капая на вымытый до блеска линолеум. Тот самый линолеум, который она драила вчера до двух ночи, пока в духовке томился свиной окорок, нашпигованный чесноком и морковью.
Все началось не сегодня. И даже не на прошлый Новый год, когда Валентина с мужем Геннадием привезли в подарок коробку конфет «Ассорти» с белесым налетом и прошлогодним сроком годности, а увезли трехлитровую банку маринованных маслят и половину запеченной утки. Нет, это длилось годами. Просто сегодня чаша терпения переполнилась. Тихо, без звона, но до самых краев.
Будильник Марины прозвенел в шесть утра.
Суббота, законный выходной, единственный день на неделе, когда можно было не вскакивать под заунывный трезвон и не бежать сломя голову на трамвайную остановку, чтобы успеть к семи сорока пяти в поликлинику. Марина работала рентген-лаборантом в третьем филиале городской поликлиники: серые халаты, тяжелые свинцовые фартуки, бесконечный поток кашляющих, хромающих и жалующихся людей. Зарплата была скромная, но стабильная. Муж ее, Сергей, трудился электриком в аварийной службе водоканала — сутки через трое, вечно пахнущий машинным маслом, табаком и сырым подвалом, с мозолистыми руками, въевшейся в трещины кожи пылью и мягким, покладистым характером, за который его любили все соседи по лестничной клетке.
Они копили на остекление балкона. Старая деревянная рама рассохлась, зимой в щели наметало сугробы, а весной с потолка капало. На книжке лежало сорок тысяч рублей, отложенных с Сережиных шабашек и Марининых ночных дежурств.
И вот три недели назад позвонила Валентина, старшая двоюродная сестра Марины:
— Мариночка, ну ты же юбилейную дату не думаешь заминать? Сорок два года — конечно, не круглый юбилей, но повод собраться семьей! Мы с Геной обязательно приедем. И Галочку захватим с Владиком, а то мальчик совсем заработался на своем складе, света белого не видит. Ты стол богатый не городи, мы же свои! Картошечки отвари, огурчиков своих открой, ну и так, по мелочи… Мы ж ради общения едем, не ради жратвы!
Марина тогда вздохнула, посмотрела на Сергея, перебиравшего на кухонном столе розетку, и ничего не ответила против. Родня ведь. Единственные близкие, оставшиеся в городе после смерти тети Поли.
И Марина начала готовиться.
Потому что «картошечки отварить» перед родственниками было стыдно. У Вали на любой праздник всегда звучало снисходительное: «Ну, бедненько, конечно, зато душевно». Этого «бедненько» Марина боялась как огня. С детства в ней сидел комплекс сироты, воспитанной строгой теткой: расшибись в лепешку, но докажи, что ты не хуже других, что ты справляешься, что у тебя в доме достаток.
В четверг после работы Марина поехала на центральный рынок.
Цены обожгли глаза. Свиной окорок потянул на полторы тысячи. Хорошая копченая колбаса — еще на восемьсот. Кусочек слабосоленой форели для рулетиков — шестьсот пятьдесят рублей за крошечный пластиковый лоток. Свежие огурцы, помидоры, зелень, баночка хорошего майонеза, грибы для начинки, твердый сыр, маслины, две бутылки крымского вина и бутылка коньяка для мужчин.
У кассы супермаркета Марина смотрела, как ползет по ленте чек, и внутри у нее холодело. Пять тысяч семьсот рублей. Почти шестая часть отложенных на балкон денег. А в пятницу пришлось докупать еще: сливочное масло для тарталеток, муку для торта «Наполеон», яйца, шпроты. Торт Марина пекла сама — двенадцать коржей, заварной крем на настоящем сливочном масле, три часа у раскаленной плиты после тяжелой двенадцатичасовой смены. Ноги гудели так, что к полуночи она едва дошла до дивана.
Сергей, придя со смены, только покачал головой:
— Мариш, ну зачем столько? Кто это все съест? Нас же пятеро всего будет, ну шесть с племянником.
— Сереж, ну нельзя по-другому, — устало шептала она, прижимая ладони к ноющим вискам. — Валя приедет, посмотрит по углам… Скажет, пожмотилась на родную кровь. Пусть видят, что мы не голодаем, что у нас все по-человечески.
— Да плевать мне, что Валя скажет, — буркнул Сергей. — Ты на себя посмотри, краше в гроб кладут.
Гости явились в два часа дня.
Шумные, громкие, заполнившие собой всю тесную прихожую «хрущевки». Двоюродный зять Геннадий, шофер на рейсовом автобусе, грузный мужчина с красным лицом и одышкой, сразу полез обниматься, обдав Марину запахом дешевого одеколона и вчерашнего перегара:
— О, именинница! Цветешь и пахнешь! Ну, мать, принимай гостей!
Следом ввалилась Валентина с огромной хозяйственной сумкой в клетку — такие раньше называли «челночными». За ней робко семенила Галина, прижимая к груди пузатый полиэтиленовый пакет, из которого сиротливо торчал стебель одной-единственной увядшей хризантемы. Замыкал шествие двадцатилетний Владик — бледный парень с вечно опущенным в экран смартфона подбородком, в растянутом худи и грязных кроссовках, которые он даже не расшнуровал, а просто сбил пяткой о порог.
— Ой, еле доехали! — заголосила с порога Валентина, стягивая сапоги. — В автобусе духота, народу тьма, дачники эти со своими саженцами прут… Гена, пальто повесь прямо на крючок, не церемонься. Марина, с днем рождения тебя, дорогая! Здоровья, главное, женского счастья, терпенья с твоим Серегой, ну и денег побольше, хотя не в деньгах счастье, сама знаешь!
Марина стояла с натянутой улыбкой, ожидая традиционного момента. Цветка. Или хотя бы открытки с напечатанным четверостишием.
Но Галина сунула ей в руки ту самую хромую хризантему:
— Вот, Мариночка, от нас с Валей. В киоске у остановки свежие прямо при нас выставляли. Красивая, правда? Долго простоит.
— Спасибо, Галочка, — выдавила Марина. Стебель был склизким — видно, цветок реанимировали в холодной воде не первый день.
— А подарок наш, Мариночка, — подхватила Валентина, проходя в комнату и по-хозяйски оглядывая накрытый стол, — мы тебе решили практичный сделать! Хотели сначала сковороду купить с антипригарным, да у тебя вроде есть. Постельное белье — так расцветку не угадаешь, сейчас одну синтетику китайскую везут. Деньги дарить — тьфу, копейки совать стыдно, а крупной суммы сейчас нет, Владику вон брекеты ставить надо, зубы вкривь пошли… Так что мы решили: наш главный подарок — это то, что мы все вместе собрались! В наше время внимание и родственные связи — дороже любого золота. Правда ведь, Гена?
— Факт! — гаркнул Геннадий из коридора, потирая руки. — Главное — внимание! Ого, Марин, а коньячок-то дагестанский? Уважаю. Серега, доставай рюмки, трубы горят!
Марина постояла секунду в коридоре, глядя на одинокий цветок, взяла старую майонезную банку — вазу доставать расхотелось — налила воды и ткнула хризантему на подоконник. В груди противно, мелко кольнуло. Дело было не в подарке. Господи, да разве ей нужны были эти сковородки или дурацкие сервизы? Но даже шоколадки к чаю… даже банальной открытки за двадцать рублей в руках у гостей не оказалось. Зато их взгляды, брошенные на стол, лучились неподдельным аппетитом.
Застолье началось с размахом.
Геннадий пил споро, шумно выдыхая и крякая на всю квартиру. Закусывал основательно. Буженина исчезала с тарелки целыми ломтями, едва успевая коснуться его горчичного соуса.
— Хороша свининка! — хвалил он с набитым ртом. — Сама солила, Маринка? Мягкая, волокно не тянется. Ты мне рецепт потом черкни. Валька так не умеет, у нее вечно подошва получается.
— Ты поболтай мне еще, — беззлобно огрызалась Валентина, накладывая себе двойную порцию салата с кальмарами. — Сама знаю, как мясо тушить. Просто Марина времени не жалеет, а у меня смена по двенадцать часов. Марин, а сыр в тарталетках какой? Не «Российский» ведь? Дорблю, что ли? Ишь ты, буржуйский стол какой отгрохала! Откуда деньги-то? Сереге премию подкинули?
Сергей, сидевший во главе стола рядом с женой, спокойно ответил:
— Сами заработали, Валя. На праздники пока хватает.
— Ну-ну, — прищурилась Валентина. — Хватает им… А на памятник тетке в складчину в прошлом году три тысячи зажали!
— Валя! — тихо, но твердо перебила Марина. — Мы тогда отдали свою долю до копейки. И оградку Сережа сам красил и варил, если ты забыла.
— Ой, да ладно, вспомнила, пошутить нельзя, — махнула рукой сестра и тут же потянулась за вторым куском красной рыбы. — Вкусно просто, вот и говорю. Владик, ты чего огурцы жуешь? Мясо ешь, мясо! Дома такого не увидишь. Налегай на буженину, пока дядя Гена всю не смел.
Владик, не отрываясь от экрана, машинально подцеплял вилкой то, что мать подкладывала ему в тарелку. Парень жевал механически, перелистывая короткие видеоролики, из динамика телефона то и дело доносилась дурацкая бодрая музыка и обрывки фраз блогеров. Ни Марина, ни Сергей замечаний делать не стали — праздник ведь, не хотелось портить атмосферу.
Два часа пролетели в разговорах о ценах на бензин, болячках Геннадия, перерасчете пенсий и сплетнях об общих знакомых. Марина почти ничего не ела. Она бесконечно подносила: горячую запеченную картошку с укропом, свежий хлеб, горчицу, минералку. Когда на столе закончились соленые грузди — ее гордость, сама собирала и солила в дубовом бочонке — Валентина бесцеремонно кивнула в сторону коридора:
— Марин, а там на балконе у тебя еще банка стояла, литровая. Принеси! Под коньячок самое то, Геночка грибочки уважает.
И Марина покорно шла на балкон. Доставала банку, мыла ее от пыли, выкладывала в хрустальную салатницу, поливала пахучим подсолнечным маслом, резала тончайшими полукольцами сладкий ялтинский лук.
Когда подали торт, гости уже еле дышали.
«Наполеон» удался на славу: нежный, пропитавшийся, тающий во рту. Валентина съела два огромных куска, громко причмокивая:
— Вот за торт — хвалю. Крем правильный, не маргариновый. Но сладковат, сахару можно было на ложку меньше бросить. Марина, чайку еще подлей, только погорячее, остыл совсем!
К пяти часам вечера Геннадий отвалился на спинку дивана, расстегнув верхнюю пуговицу на брюках. Лицо его лоснилось от жира, глаза отяжелели.
— Хорошо посидели. Душевно. Серега, сигареты есть? Пошли на лестницу, дыманем перед дорогой.
Мужчины вышли в подъезд. Владик остался сидеть за столом, продолжая тыкать пальцем в телефон. А в комнате началось то, ради чего, судя по всему, и затевалась вся эта поездка.
Валентина встала из-за стола, оправила сбившийся кардиган и решительным шагом направилась в прихожую. Через секунду она вернулась, держа в руках ту самую бездонную клетчатую сумку. Сверху сумки лежал аккуратный штабель разнокалиберных пластиковых контейнеров — круглых, квадратных, из-под майонеза, мороженого и покупной селедки.
— Ну что, девочки, — бодро провозгласила она, входя на кухню, где Марина как раз собирала со стола пустые рюмки. — Не пропадать же добру! Стол богатый, вы вдвоем за неделю не сгложете, только испортится все, жалко трудов. Мы сейчас быстренько все приберем!
Марина застыла в проходе.
— Валя, зачем? Мы с Сережей доедим… Завтра обедать не надо готовить, я отдохнуть хотела.
— Да что вы тут доедите, господи! — отмахнулась Валентина, уже открывая первый контейнер. — Вас двое, а нас — целая орава. Вон Владька растет, ему белок нужен, мясо молодому организму требуется. А у Гены завтра смена ранний выезд, ему с собой тормозок собирать надо. Галя, подсоби! Не стой столбом, бери блюдо с колбасой.
Галина без лишних слов подошла к столу. Движения обеих сестер были настолько слаженными, быстрыми и привычными, словно они репетировали этот маневр годами.
Лопатка для торта пошла в ход не по назначению: ею ловко поддевали ломти буженины и перекладывали в пластик. Туда же полетели остатки рулетиков из лаваша.
— Галя, ты рулет из лаваша куда сунула? Тот, с красной рыбкой? — зазвучал тот самый диалог, от которого у Марины внутри все сжалось в ледяной комок. — Я его всего два кусочка успела распробовать, а блюдо уже пустое!
— Так вон же он, Валя, в желтый контейнер аккуратно уложен…
Они упаковывали все. Подчистую.
Фаршированные яйца легли в фольгу. Оставшиеся тарталетки — в коробку из-под печенья. Сырная тарелка, на которой лежал дорогой пармезан и остатки дорблю, была смахнута в пакет одним движением ножа. Даже грузди — те самые, за которыми Марина ходила на балкон — были аккуратно слиты обратно в баночку через край салатницы.
— Марин, а рассольчик-то чей выливать? — деловито крикнула Валя. — Я баночку закрою, Гена с похмелья завтра выпьет, милое дело.
Марина стояла, не шевелясь. В руках она сжимала влажную тряпку. Ей казалось, что происходит какой-то дурной, постыдный спектакль, и она — случайный зритель в пыльном зале.
На столе сиротливо оставалось только три четверти домашнего торта «Наполеон», надрезанная буханка серого хлеба и миска с вареной картошкой, которая уже успела покрыться тонкой белесой пленкой застывшего жира.
Валентина повернулась к торту:
— О, а сладкое куда? Марин, у тебя коробки от торта покупного нет? Или таза эмалированного? Мы торт сверху поставим, чтоб не помялся. Гена его с чаем на работе утречком приговорит.
— Нет, — тихо сказала Марина.
Валентина замерла с ножом над «Наполеоном»:
— Что «нет»? Коробки нет? Ну так найди пакет чистый, на тарелку прямо поставим, тарелку я тебе потом верну, с оказией передам.
— Торт я вам не отдам, — отчетливо, глядя Вале прямо в переносицу, произнесла Марина. Голос ее не дрожал, но в нем появилась странная, звенящая пустота.
Валентина удивленно вскинула брови, нож в ее руке опустился:
— Это еще почему? Марин, ты чего, сдурела? Куда вам с Серегой такой шмат? Он же засохнет через два дня, крем прокиснет! Ты для кого жалеешь? Для родного племянника? Вон Владька сладкое любит, он чай без сахара пьет, ему кусочек к чаю — за счастье!
— Торт останется здесь, — повторила Марина, делая шаг к столу и забирая блюдо с тортом из-под ножа сестры. — И картошка останется. И все остальное, что вы еще не успели запихать в свои контейнеры.
В кухне повисла тяжелая, густая тишина. Даже из комнаты перестал доноситься бубнеж роликов Владика — парень, видимо, почувствовал перемену в воздухе и затих.
Галина испуганно замерла с пачкой салфеток в руках, переводя взгляд с Марины на старшую сестру.
Валентина медленно выпрямилась. Лицо ее начало наливаться темной, нехорошей краской. Губы, тонкие и сухие, сжались в ниточку.
— Ты это сейчас серьезно, Марина? Ты из-за куска еды родне скандал устраиваешь?
— Я не устраиваю скандал, Валя. Я просто смотрю на вас.
— И что ты там видишь, интересно знать?! — голос Валентины сорвался на визг. — Мы по-человечески к ней! Приехали за тридцать километров на электричке и перекладных автобусах! Поздравить собрались! Времени не пожалели, выходной день разбили! А она стоит, морду воротит, куском попрекает! Да подавись ты своим тортом! Слышишь, Галя? Слышишь, какая у нас сестрица стала? Зажралась! На рентгене своем сидит, копейки чужие считает! Мы ей помочь хотели, стол убрать, чтоб продукты не сгнили, а она нас нищебродами выставляет!
В этот момент в коридоре скрипнула входная дверь. Вернулись Сергей с Геннадием. Геннадий, разомлевший от табака и спиртного, весело гаркнул с порога:
— Ну что, бабы, упаковались? Автобус через двадцать минут, надо на остановку рысить, а то следующий только через полтора часа!
Он заглянул на кухню и осекся.
Сергей молча встал за спиной жены. Он сразу все понял: и распахнутую сумку, доверху набитую их домашней снедью, и пустой стол, и белое лицо Марины с лихорадочно блестящими глазами.
— Что здесь происходит? — нахмурился Сергей.
— А ты у своей спроси! — ядовито выплюнула Валентина, с грохотом захлопывая крышку последнего контейнера. — Спроси у своей благоверной! Мы, оказывается, объели ее! Кусок пирога для ребенка пожалела! Стоит тут, хозяйка великая! Да если б мы знали, что нас тут помоями обольют за наши же добрые намерения, ноги б нашей в этой халупе не было!
Геннадий растерянно моргнул, переводя взгляд с жены на Сергея:
— Валь, ты чего разошлась? Марин, ну чего вы, девки, из-за ерунды сцепились?
— Гена, бери сумку! — скомандовала Валентина. — Пошли! Ноги моей здесь больше не будет!
Она рванула ручки клетчатой сумки на себя, но Марина внезапно сделала то, чего от нее никто — и меньше всего она сама — не ожидал.
Марина шагнула вперед, перехватила тяжелую ручку сумки и с силой дернула ее вниз, на кухонный табурет.
— Постой, Валя, — сказала Марина. Голос ее звучал удивительно тихо, но в этой тишине было столько скрытого льда, что Геннадий машинально вжал голову в плечи. — Раз уж мы заговорили начистоту. Давайте закончим.
— Чего тебе еще?! — взвизгнула Валентина.
— Вы пришли ко мне на день рождения, — спокойно начала Марина, загибая тонкие пальцы. — Вы не принесли даже копеечной коробки чая. Галя принесла полудохлую хризантему за сорок рублей из уценки. Вы сидели за моим столом четыре часа. Вы пили коньяк, который Сергей купил на свои кровные, заработанные в ледяном подвале, по колено в воде. Вы съели мясо, за которым я стояла в очереди после суточной смены. Вы набили утробы, а теперь вы забираете остатки. Вы привезли пустые лотки с собой. Вы заранее знали, что будете паковать мой стол. Валя, ты контейнеры из дома везла пустые! Ты ехала сюда не поздравить меня. Ты ехала на продуктовый склад. Бесплатный.
— Да как ты смеешь… — задохнулась от возмущения Валентина, но Марина перебила ее, повысив голос:
— Я смею! Потому что я сорок два года молчала! Я помню, как ты забрала мамин швейный машинку после ее смерти, сказав, что мне она все равно не нужна. Я помню, как ты занимала у нас двадцать тысяч пять лет назад «до зарплаты» и забыла отдать, а когда я напомнила, назвала меня крохоборкой! Я терпела, потому что вы — родня. Потому что мама всегда говорила: «Мариша, держись за сестер, ближе никого нет». Так вот, Валя. Мама ошибалась. Чужие люди в поликлинике, санитарки и медсестры, относятся ко мне с большим уважением, чем вы.
Марина расстегнула молнию на клетчатой сумке. Быстрыми, точными движениями она начала вытаскивать контейнеры обратно на стол.
Шлепнулся лоток с бужениной.
Глухо стукнула банка с маринованными груздями.
Вылетел сверток с фаршированными яйцами — фольга надорвалась, обнажив желтую начинку.
Выпала пачка сыра.
— Ты с ума сошла! — закричала Галина, бросаясь защищать сумку. — Гена, сделай что-нибудь! Она же ненормальная!
Геннадий попытался было шагнуть вперед:
— Маринка, ну ты полегче…
Но дорогу ему заступил Сергей. Невысокий, плотный, он молча поднял глаза на рослого зятя. Руки Сергея, исчерченные темными шрамами от кабелей и ожогов, висели вдоль тела, но плечи напряглись.
— Остынь, Гена, — негромко сказал Сергей. — Трогать Марину не советую. Сумку оставьте. Забирайте свои манатки и на выход.
В прихожей послышался шорох — Владик, сообразив, что дело пахнет не просто семейной разборкой, а реальной дракой, торопливо впрыгнул в свои кроссовки, даже не завязывая шнурки, и первым выскользнул на лестничную площадку.
Валентина дрожала всем телом. Лицо ее пошло красными пятнами, помада смазалась в углу рта.
— Нищие! — шипела она, пятясь в коридор и хватая с вешалки свое пальто. — Были нищебродами и подохнете нищебродами! Жлобы! Из-за куска колбасы родную кровь предали! Чтоб вы этой колбасой подавились! Чтоб вам этот торт поперек горла встал! Галя, пошли! Гена, пошел вон отсюда, не стой как пень!
Они вывалились в подъезд с грохотом, руганью и хлопаньем дверей. На лестничной клетке еще долго эхом отдавался звонкий, злой голос Валентины, рассказывающей всему подъезду, какие неблагодарные твари живут в сорок восьмой квартире.
Хлопнула тяжелая дверь подъезда.
Наступила тишина.
В квартире пахло остывшей свининой, укропом, табачным перегаром Геннадия и дешевыми духами Галины.
На кухонном столе высилась нелепая баррикада: пластиковые разнокалиберные коробки, открытые банки, разорванная фольга, разбросанный серый хлеб. И среди этого разгрома сиротливо и нелепо белел нетронутый торт «Наполеон».
Марина опустилась на табурет. Ноги больше не держали.
Она смотрела на стол и вдруг начала мелко, беззвучно трястись. Плечи ее заходили ходуном. Сергей испуганно бросился к ней, опустился на корточки, обнял ее за колени своими жесткими руками:
— Мариш… Маришенька, ну ты чего? Брось. Ну их к лешему. Хочешь, я все это в ведро сейчас спущу? Все до крошки выкину на помойку? Ну не плачь, слышишь? Плевать на них.
Марина подняла голову.
Она не плакала. Она смеялась.
Сначала тихо, сдавленно, всхлипывая, а потом все громче, звонче, до слез, выступивших в уголках глаз. Это был смех облегчения — так смеется человек, с плеч которого наконец свалился стокилограммовый мешок с мокрым песком, который он почему-то тащил на себе двадцать лет подряд просто потому, что кто-то когда-то сказал ему: «Надо нести, это твой долг».
Сергей посмотрел на нее удивленно, а потом сам не выдержал и криво усмехнулся:
— Ну ты даешь, мать. Я думал, ты Вальке сейчас этой бужениной по физиономии смажешь.
— Господи, Сережа… — выдохнула Марина, утирая слезы смеха подолом платья. — Ты видел ее лицо? «Владику белок нужен!» Владику двадцать лет, лоб здоровый, в телефоне сутками сидит, а ему белок чужой нужен! Боже мой, какой позор… И ведь сорок лет я этого не замечала. Ведь каждый год одно и то же. Каждый божий праздник!
Она встала, подошла к мойке, ополоснула лицо холодной водой и глубоко вздохнула. Воздух в квартире почему-то стал чище, словно открыли настежь все окна после долгой зимы.
— Так, — сказала она, повернувшись к мужу. — Выкидывать ничего не будем. С какой стати? Мы за это мясо полторы тысячи отдали. Картошка вкусная, огурцы отличные.
Она решительно подошла к столу, взяла широкий кухонный нож и отрезала два огромных, толстых куска торта «Наполеон». Положила на чистые десертные тарелки с золотой каемочкой — те самые, праздничные, которые держала для особых случаев.
— Ставь чайник, Сереж. Настоящий цейлонский завари, из жестяной банки.
— А с этим добром что делать? — Сергей кивнул на гору контейнеров.
— Завтра в поликлинику отнесу, девчонкам в ординаторскую, — спокойно ответила Марина. — Тетя Клава, санитарка наша, одна внука тянет, пенсия копеечная. Она этой буженине обрадуется так, как эти за всю жизнь ничему не радовались. А рулетики с девчонками в пересменку с чаем съедим. Они мне, между прочим, с утра коробку хорошего зефира подарили и открытку своими руками подписали. Каждая строчку черкнула.
Сергей щелкнул кнопкой чайника, подошел к подоконнику, взял майонезную банку с увядшей хризантемой и молча, не спрашивая разрешения, опустил ее в мусорное ведро под раковиной.
Марина посмотрела на это и ничего не сказала. Только улыбнулась уголками губ.
Они сидели на маленькой кухне пятиэтажки. Чайник мерно шумел, выпуская струйку густого пара в прохладный сумеречный воздух. На тарелках лежал свежий торт. За окном зажигались желтые фонари, шумели редкие машины, город готовился к вечеру субботы.
Это был, пожалуй, самый странный день рождения в ее жизни. Без тостов, без подарков, без нарядных гостей и застольных песен.
Но впервые за сорок два года Марине было по-настоящему легко дышать в собственном доме. Потому что вместе с захлопнувшейся за жадными родственниками дверью из ее жизни ушло самое главное — липкий, унизительный страх быть для кого-то «недостаточно хорошей».
А балкон они все равно застеклят. К ноябрю Сережа получит квартальную премию за переработку, она возьмет пару дежурств в выходные — и застеклят. Сами. Без чужих подачек и без оглядки на тех, кто умеет только брать, ничего не отдавая взамен.
— С днем рождения, Мариш, — тихо сказал Сергей, пододвигая к ней чашку с горячим, пахнущим бергамотом чаем.
— Спасибо, Сереж, — ответила она и отломила ложечкой первый кусочек торта. Он оказался удивительно сладким. И сахара в нем было ровно столько, сколько нужно.
