Телефон Жени завибрировал в два часа ночи так резко, что Алиса проснулась раньше мужа и первой села в кровати. Он лежал на его тумбочке, поверх каталога с кафельной плиткой, который они листали перед сном уже третью неделю, и светил в потолок голубым пятном. Женя заворочался, зашарил рукой по одеялу и задел локтем стакан с водой, который покатился по полу и ударился о ножку кровати. Пока муж искал телефон на ощупь, Алиса уже перегнулась через него и взяла аппарат в руку.
Звонок оборвался, едва она поднесла экран к глазам. Номер был незнакомый, без имени, одиннадцать цифр, среди которых она не узнала ни одной знакомой комбинации. Под номером тут же всплыло сообщение: «Женя, пожалуйста, перезвони, это срочно». Алиса перечитала его два раза, хотя в нем было всего пять слов, и почему-то сильнее всего зацепилась за это «пожалуйста». Еще вечером Женя ткнул пальцем в серую плитку под бетон на сорок второй странице и сказал, что весной начнут кухню, деньги на вкладе как раз дорастут до нужной суммы. Каталог так и лежал открытым на этой странице, и угол у него загнулся под телефоном.
Женя наконец нащупал выключатель ночника, щелкнул им и прищурился от света, прикрывая глаза ладонью.
– Кто там? – спросил он хрипло. – Мама?
– Твоя мама подписана у тебя как «Мама» и пишет тебе три восклицательных знака подряд, – сказала Алиса. – А тут номер без имени. Кому ты должен перезвонить в два часа ночи?
Женя сел на кровати так быстро, что одеяло съехало с его плеч на колени. Волосы у него стояли на макушке смешным хохолком, на щеке остался красный след от наволочки, и в другой раз Алиса бы над этим посмеялась. Несколько секунд он просто смотрел на нее, на телефон в ее руке, потом снова на нее, и ничего не говорил. Потом протянул руку ладонью вверх, как протягивают ее за ключами от машины, когда собираются уезжать.
– Дай сюда, Алиса, – сказал он спокойно. – Я сам разберусь.
Полным именем он называл ее редко: на юбилеях у своей матери, где надо было выглядеть солидной парой, и в машине, когда она перестраивалась без поворотника. Все остальные десять лет она была Женей, и знакомые над ними посмеивались, что в этой семье можно звать кого угодно, все равно откликнутся оба. Алиса прижала телефон к груди и отодвинулась к стене, чтобы он не дотянулся.
– Ты даже не спросил, что там написано, – сказала она.
– Я спросил, мама или нет.
– Ты спросил, а когда я сказала, что не мама, ты сразу руку протянул. Нормальный человек в два часа ночи спрашивает, что случилось и кто заболел. А ты говоришь, что сам разберешься, как будто уже знаешь, с чем разбираться.
– Жень, ну что за ерунда, – Женя потер переносицу. – Я спросонья, я вообще ничего не соображаю.
– Соображаешь ты отлично, – Алиса развернула экран к нему, но телефон из рук не выпустила. – На, читай. Только отсюда читай.
Он наклонился к экрану и прочитал. Алиса смотрела на него, а не на телефон, и увидела, как он облизнул губы и как его протянутая рука медленно опустилась на одеяло. Он стал разглаживать складку на пододеяльнике, сначала одну, потом другую, хотя после него складок становилось только больше.
– Это Валерия, – сказал он наконец и откашлялся. – Она работает со мной.
– Ты мне ни разу не говорил ни про какую Валерию.
– Я тебе вообще про работу мало говорю, тебе же неинтересно.
– Мне было неинтересно про ваши накладные, – Алиса прищурилась. – Про женщину, которая пишет тебе ночью «пожалуйста», мне очень интересно. Сколько ей лет?
– Да какая разница, Жень.
– Мне есть разница.
– Лет сорок пять, наверное, я у нее паспорт не спрашивал, – Женя дернул плечом. – У нее сын в институте, если тебе от этого легче.
– Мне от этого никак, – отрезала Алиса. – Почему я про нее слышу первый раз в жизни?
– Потому что и говорить было нечего. Она недавно, у нас там сейчас много всего. Утром я тебе все объясню, правда, нормально объясню.
– Почему Валерия пишет тебе ночью? – Алиса говорила тихо, но каждое слово выговаривала отдельно. – Что там у вас такого срочного в два часа, что до утра не дотерпеть?
– Жень, ну не сейчас, – Женя откинулся на подушку и закрыл глаза рукой. – Ты сейчас мне устроишь допрос, а мне в семь вставать. Давай не будем, а? Я же сказал, что утром все расскажу.
Алиса посмотрела на него, на его руку поперек лица, на то, как дергается под ней веко. Ей очень хотелось выдернуть эту руку и заставить его смотреть ей в глаза, но вместо этого она наклонилась, переложила телефон на свою тумбочку и положила его экраном вверх, рядом с баночкой крема и резинкой для волос.
– Допроса не будет, – сказала она. – Пусть он лежит здесь, у меня. А утром мы поговорим, и ты никуда не уедешь, пока не поговорим. Даже если тебе в семь вставать.
Женя ничего не ответил и полежал еще немного, потом повернулся к стене и натянул одеяло до самого уха, а через минуту протянул руку назад и выключил ночник, хотя Алиса еще сидела. В темноте она слышала, как он дышит, слишком ровно и слишком громко для спящего человека, и сама легла, не снимая ладони с края тумбочки. Стакан так и остался лежать на полу, вода впиталась в ковер, и от этого места тянуло холодом в босые ноги, когда она их спустила.
Через несколько минут телефон завибрировал на тумбочке, сухо и противно, и пополз по лакированной поверхности к краю. Экран вспыхнул, осветил потолок и половину комнаты, и Алиса прочитала сообщение раньше, чем успела подумать, стоит ли. Оно было длиннее первого: «Если ты сегодня ничего не решишь, завтра я сама расскажу Алисе».
Алиса прочитала вслух, медленно, с запятыми, и на ее собственном имени голос у нее вдруг сел.
Женя вскочил так резко, что одеяло полностью съехало на пол, а сам он едва не наступил в мокрое пятно на ковре. Он перегнулся через нее, оперся коленом о ее ногу так, что ей стало больно, и схватил телефон, прежде чем она успела накрыть его ладонью. Не говоря ни слова, он вышел из спальни в одних трусах, босиком, и прикрыл за собой дверь, хотя еще пять минут назад уверял, что все может подождать до утра.
– Женя! – крикнула она ему в спину. – Ты же сказал, до утра!
Дверь закрылась, и в тишине было слышно, как щелкнула ручка. Алиса осталась сидеть в темноте, держась за ушибленное колено, и не пошла за ним. За десять лет она ходила за ним по квартире сотни раз: с вопросами про квитанции, с примеркой новой блузки, с жалобами на его мать, и всегда получала ответ, удобный ему. Когда он два года назад поцарапал крыло о столб на парковке у гипермаркета, она узнала об этом через три недели от мастера в сервисе, и Женя тогда тоже сказал, что не хотел ее расстраивать раньше времени. Сейчас она встала, тихо подошла к двери и приоткрыла ее на ладонь, а потом вернулась и села на край кровати лицом к коридору.
С кухни доносился его шепот, быстрый и сердитый, каким он обычно разговаривал с управляющей компанией. Она разобрала несколько слов: «Лер, не ночью же», потом «я сказал, что сам», потом что-то про пятницу. Потом на кухне зашумела вода, сильной струей, в полную силу крана, и голос Жени утонул в этом шуме. Алиса подняла с пола его футболку, свернула ее в комок и стала вытирать мокрое пятно на ковре, хотя оно давно впиталось и вытирать было уже нечего.
Она посмотрела на часы на своем телефоне, когда он ушел, было два пятнадцать. Вода на кухне шумела до двух двадцати трех, потом стихла, потом опять включилась. Под конец Алиса поймала себя на том, что считает минуты вслух, шевеля губами, и бросила футболку на стул.
Женя вернулся через десять минут, ровно в два двадцать пять. Он не включил свет, но Алиса разглядела в полоске из коридора, что он сел на край кровати с ее стороны, а не со своей, и сел неловко, боком, как садятся в больничной очереди на краешек стула. Телефон он держал в руке и все время нажимал боковую кнопку, так что экран загорался, показывал их фотографию с прошлого лета на заставке и снова гас. Виноватым он не выглядел, он выглядел так, как выглядел однажды на трассе под Тверью, когда у них спустило колесо, а запаску они оставили дома.
– Ты зачем дверь открыла? – спросил он.
– Затем же, зачем ты воду включил.
– Я ничего не включал специально.
– Ну конечно, – Алиса кивнула на коридор. – Она сама включилась, когда ты сказал «Лер, не ночью же».
Женя помолчал, и экран у него в руке снова загорелся и погас.
– Я посуду мыл.
– В половине третьего ночи? – Алиса коротко засмеялась, и смех получился некрасивый, с каким-то кашлем. – Женя, у нас посудомойка. Ты сам ее выбирал, ты мне полчаса рассказывал, сколько она экономит воды.
Он посмотрел на свои босые ноги, на мокрую футболку на стуле, на телефон. Потом повернулся к ней, и в полосе света из коридора Алиса увидела, что он побледнел так, что стали заметны веснушки на носу, которые обычно были видны только летом.
– Жень, я должен тебе кое-что сказать, – произнес он. – Только обещай, что не будешь сразу делать выводы. Ладно? Ты сначала дослушай до конца, а потом уже делай что хочешь.
– Я ничего обещать не буду, – сказала Алиса и подтянула ноги под одеяло. – Мне полчаса назад чужая женщина пишет, что сама мне что-то расскажет, а ты бегаешь с телефоном на кухню и открываешь воду. После ее сообщения выводы делает уже не моя фантазия, Женя. Их делает твое молчание. Так что говори, пока я еще хочу слушать.
– Ты не так все поняла.
– Я пока вообще ничего не поняла, – сказала она. – Ты мне еще ничего не сказал, кроме того, что тебе в семь вставать. Она кто тебе, Женя? Ты с ней спишь?
Женя посмотрел на нее с таким искренним испугом, что ей на секунду стало неловко за свой вопрос, и от этой неловкости она разозлилась еще сильнее.
– Ты что, с ума сошла? – выдохнул он. – Нет, конечно! Господи, Жень, при чем тут это вообще.
– А при чем тут тогда я? Почему она собирается мне что-то рассказывать?
Женя положил телефон на ее тумбочку экраном вниз, рядом с резинкой для волос, и долго выравнивал его по краю, пока тот не лег ровно.
– Хорошо, – сказал он. – Только не перебивай.
***
Он рассказывал долго, сбиваясь, начиная одно и тут же перескакивая на другое, и все время смотрел на ковер, на то место, где высохло пятно от воды. Два месяца назад он ушел с работы. Ушел он сам, написал заявление в последний день августа и отработал две недели, а каждое утро после этого все равно вставал в семь, брился, пил кофе стоя и уезжал, только ехал теперь не в контору на Складской, а в промзону за железной дорогой. Там они с Валерией сняли бокс под мастерскую, купили станок и делали на заказ столешницы для кухонь, из камня и из дерева.
– Столешницы, – повторила Алиса.
– Ну да. Это сейчас очень берут, Жень, ты не представляешь, какой спрос. У Леры муж бывший этим занимался, она всех поставщиков знает, а у меня руки и голова, ну и…
– И деньги, – сказала Алиса.
Женя молча кивнул, по-прежнему не поднимая глаз от пола.
– Наши? – она спросила это так спокойно, что сама удивилась своему голосу. – Те, что на вкладе? Которые до весны дорастут?
– Я хотел вернуть до весны. Я посчитал, там к марту все бы окупилось, если бы пошли заказы, как мы думали.
Алиса откинула одеяло, встала и включила верхний свет, и Женя зажмурился, как от пощечины. Она стояла посреди спальни в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, и ей было все равно, как она выглядит.
– Почему ты мне не сказал? – спросила она. – Два месяца, Женя. Ты два месяца каждое утро брился и уезжал на работу, которой нет. Ты мне в субботу в «Леруа» показывал, какой у нас будет смеситель.
– Потому что я знал, что ты испугаешься и скажешь нет, – ответил он буднично, почти устало, как отвечают на вопрос, почему не купил хлеба. – Ты всегда говоришь нет. Ты бы мне весь мозг съела, что это риск, что у нас кредитов нет и слава богу, что в сорок два года не начинают с нуля.
Алиса смотрела на него и чувствовала, как у нее горят уши, будто она только что зашла с мороза.
– Ты боялся моего отказа или ты просто не считал меня человеком, с которым надо советоваться? – спросила она. – Ты мне скажи, я хочу знать, кто я у тебя. Жена или бухгалтерия, которой можно наврать про вклад!
Женя не ответил. Он сидел, опустив руки между колен, и тер большим пальцем ноготь на другой руке, как будто стирал с него краску. Алиса подождала, потом подошла к шкафу и рывком сдернула с вешалки халат, так что вешалка слетела и стукнула о дно шкафа.
– Она зачем пишет ночью? – спросила она, запахиваясь. – Вы что, прогорели?
– Не прогорели. Просто все оказалось сложнее. Аренду подняли с октября, заказчик один не заплатил, второй вернул столешницу, сказал, что скол. Лера уже месяц просит вернуть ее часть. Она туда тоже свои вложила, она квартиру мамину сдает и всю ренту за год туда вбухала. Я ей говорил подождать до пятницы, а она сказала, что ждала уже три пятницы и утром приедет сюда.
– Сюда, – повторила Алиса. – К нам домой.
– Я ее просил не приезжать.
– А она приедет, и правильно сделает. – Алиса затянула пояс халата так, что стало трудно дышать. – Сколько наших денег осталось?
Женя назвал сумму, Алиса переспросила, и он назвал ее еще раз, тише. Из миллиона трехсот, которые они откладывали четыре года, по чуть-чуть, с ее премий и с его квартальных, на счете лежало четыреста десять тысяч. Остальное ушло на аренду бокса, на станок, на первые плиты камня, которые до сих пор стояли в промзоне упакованные в пленку.
Алиса села на пуфик у шкафа и долго молчала, разглядывая свои босые ступни. Ей хотелось сказать ему такое, после чего он бы неделю не смог посмотреть ей в глаза, и слова уже стояли у нее во рту, грубые и точные. Она сжала губы и досчитала про себя до двадцати, а потом еще раз до двадцати.
– Я эти деньги собирала с июля двадцать второго года, – сказала она наконец. – Я отказалась ехать с девчонками в Казань, потому что мы копили. Я зимние сапоги второй сезон заклеиваю.
– Жень, я заработаю.
– Да заработаешь, – отмахнулась она. – Деньги заработаешь, я не про деньги. Я два месяца жила с человеком, который уже все за нас решил, а мне каталог с плиткой подсовывал, чтобы я не мешала. Ты вчера вечером со мной плитку выбирал, Женя! Ты пальцем тыкал, какая лучше, зная, что денег на нее нет!
Он поднял на нее глаза, и она увидела, что они у него мокрые. От этого ей захотелось его ударить, а не пожалеть, и она встала, взяла с тумбочки ключи от его машины и сунула их в карман халата.
– Это зачем? – спросил он.
– Чтобы ты утром не уехал на свою работу, – сказала Алиса и вышла из спальни.
До утра она пролежала на диване в гостиной под пледом, который пах собакой ее сестры, и так и не заснула. Женя дважды подходил к двери, стоял, а потом уходил обратно, и она слышала, как скрипит под ним кровать.
Валерия позвонила в домофон в девять. Алиса успела умыться, собрать волосы и надеть джинсы со свитером, потому что встречать эту женщину в халате ей не хотелось. Она открыла дверь первой, раньше, чем Женя вышел из ванной, и встала в проеме так, чтобы гостья не могла сразу войти.
На площадке стояла невысокая полная женщина в куртке с капюшоном, с темными кругами под глазами и красными от холода руками. Под мышкой у нее была толстая пластиковая папка на кнопке, а на ногах кроссовки, перепачканные известковой пылью. Алиса ждала кого угодно, хоть блондинку в шубе, хоть наглую разведенку с маникюром, но перед ней стояла обычная уставшая тетка, которая, судя по всему, тоже не спала эту ночь.
– Здравствуйте, – сказала Валерия. – Вы Алиса. Я вас по фотографии узнала, у него на телефоне.
– Проходите, – Алиса посторонилась. – Только обувь снимите, у нас тут ремонт планировался.
Валерия посмотрела на нее внимательно, хмыкнула и стала расшнуровывать кроссовки, держась рукой за стену. В прихожую вышел Женя, в рубашке, застегнутой не на ту пуговицу, и Валерия, выпрямившись, кивнула ему без улыбки.
На кухне она села на табуретку у окна, сняла куртку и положила папку на стол, ровно посередине, между хлебницей и вазой с яблоками. Алиса поставила перед ней стакан воды, потому что ничего другого предлагать не собиралась, и Валерия выпила его залпом.
– Я скандалить не буду, – сказала Валерия. – Я не за этим. Я больше не хочу иметь с ним никаких общих дел, вот и все. Мне надо понять, как вернуть мои деньги, и я хочу, чтобы это понимали все, а не только он.
Она повернулась к Жене, который стоял у холодильника, прислонившись к нему спиной.
– Я тебя предупреждала, что так долго продолжаться не может, Жень. Еще в сентябре предупреждала.
Потом Валерия посмотрела на Алису и вдруг смутилась, первый раз за все утро.
– Вы извините, что я ночью писала. Я до последнего думала, вы в курсе. Он все время говорил, что вы его полностью поддерживаете, что вы с ним вместе все решили и что вы вообще за, что у вас деньги общие и вы сами предложили вложить. Я вас сегодня первый раз в жизни вижу, а мне казалось, я вас знаю. Он мне про вас рассказывал, как вы обрадовались.
Алиса медленно повернулась к мужу. Женя так и стоял у холодильника, и магнит с Анапой, который он задел плечом, съехал вниз по дверце.
– Ты еще и ей рассказывал, что я все знаю? – спросила она.
– Я просто хотел, чтобы все получилось, прежде чем рассказывать, – ответил Женя тихо и опустил глаза.
– Как я обрадовалась, – повторила Алиса. – Ты и это придумал. Интересно, а что я говорила, когда радовалась?
– Что давно пора, – подсказала Валерия и тут же поморщилась, будто пожалела, что сказала.
Алиса засмеялась, коротко и зло, и подняла с пола магнит с Анапой. Она вертела его в пальцах, пока Валерия расстегивала кнопку на папке, а потом прилепила его на место с такой силой, что звякнула дверца холодильника.
– Показывайте, – сказала она и придвинула табуретку к столу.
Они просидели на кухне до трех часов дня. Валерия раскладывала бумаги: договор аренды бокса, счета на станок, накладные на камень, расписки, какие-то распечатки из банка, и Алиса читала каждую, надев очки, которые обычно стеснялась носить при посторонних. Женя сначала стоял, потом сел, потом опять встал и принес калькулятор из комнаты, а Алиса забрала у него калькулятор и считала сама, проговаривая цифры вслух.
– Это что за двести сорок? – тыкала она ручкой в лист.
– Это пленка и клей, – говорил Женя.
– На двести сорок тысяч?
– На двадцать четыре, там запятая.
– Здесь нет запятой, Женя. Здесь двести сорок.
Валерия наклонилась, посмотрела и сказала, что Алиса права, это ошибка в накладной, поставщик их на этом нагрел, а Женя подписал не глядя. Алиса ничего не ответила и подчеркнула строчку два раза.
К обеду на столе лежали три листа, исписанные ее почерком. Станок и два комплекта инструмента Валерия соглашалась забрать в счет своей доли, у нее был знакомый, который брал оборудование под такой же бокс в Подольске. Камень можно было вернуть поставщику с потерей в тридцать процентов. Бокс надо было освобождать до конца месяца, иначе набегал еще один платеж. Все, что не закрывалось этим, ложилось на Женю, и Алиса написала внизу листа сумму и обвела ее.
– Машину продашь, – сказала она.
Женя поднял голову.
– Жень, ну на чем я…
– На метро, – сказала Алиса. – Как все. Ты на ней в свою промзону два месяца ездил, теперь туда ездить не надо.
Женя посмотрел на Валерию, будто ждал, что она заступится, но Валерия складывала бумаги обратно в папку и на него не смотрела. Он потер шею и кивнул.
– Продам, – сказал он. – Дай ключи, я завтра на площадку отгоню, там оценят.
Алиса достала ключи из кармана джинсов, куда переложила их утром из халата, и положила на стол перед ним. Он взял их не сразу, сначала просто смотрел.
Валерия ушла около четырех. В прихожей она долго обувалась, потом выпрямилась и посмотрела на Алису.
– Вы на меня не злитесь, – сказала она. – Я правда думала, вы знаете.
– Я на вас не злюсь, – ответила Алиса. – Вы хоть ночью написали. Он бы до марта молчал.
Когда дверь за Валерией закрылась, Женя хотел обнять жену сзади, как делал иногда, когда она мыла посуду. Алиса шагнула в сторону, и его руки повисли в воздухе.
– Я тебе ничего не обещаю, – сказала она. – Что все будет как раньше, я не обещаю. Даже не жди.
Через неделю Женя пришел домой в половине седьмого, с работы, на которую его взяли обратно в ту же контору на Складской, только на ставку ниже. Он разулся, прошел на кухню, не снимая куртки, и положил перед Алисой две картонные папки, синюю и зеленую, купленные, судя по наклейке, в канцтоварах у метро.
В синей лежали документы по продаже станка и договор на машину, с копией расписки от покупателя. В зеленой был распечатанный на работе лист, расчерченный таблицей: зарплата его, зарплата ее, коммуналка, продукты, кредит за посудомойку, который они тянули с весны, бензин он вычеркнул ручкой и написал сверху «проездной». Внизу стояла строчка «Возврат на вклад» и сумма, которую он собирался откладывать каждый месяц, и сумма была смешно маленькая.
Алиса листала таблицу, не говоря ни слова. Такой таблицы он не составлял ни разу за десять лет, всеми счетами всегда занималась она, а он только спрашивал, хватает ли.
– Теперь я буду показывать тебе все до того, как приму решение, – сказал Женя. Он так и стоял в куртке и держался за спинку стула. – Любое, Жень. Даже про резину.
Алиса закрыла зеленую папку и положила ее на синюю.
– Теперь сначала показывай, а потом уже решай, – сказала она. – Твоя самостоятельность нам слишком дорого обошлась. И куртку сними, ты в ней уже десять минут стоишь.
Он снял куртку и повесил на спинку стула, хотя она сто раз просила вешать в прихожей.
Телефон после той ночи еще несколько раз звонил поздно вечером. Звонили покупатели на камень, звонил бывший арендодатель бокса насчет залога, один раз в одиннадцатом часу позвонила сама Валерия, сказать, что знакомый из Подольска наконец забрал станок. Женя каждый раз отвечал на кухне, не выходя никуда, включал громкую связь и клал телефон на стол между собой и женой.
– Говорите, Лера, жена тут, – говорил он.
– Здрасьте, Алиса, – говорила Валерия из телефона, и было слышно, что она жует.
Алиса кивала, хотя ее никто не видел, и записывала цифры в зеленую папку.
В середине февраля, когда на вкладе снова лежало чуть больше полумиллиона, Алиса вышла из «Пятерочки» на углу с двумя пакетами и столкнулась с Валерией у тележек. Валерия была в той же куртке с капюшоном и катила тележку с кошачьим кормом и упаковкой минералки.
– О, – сказала Валерия и остановилась. – Здравствуйте.
– Здравствуйте, – Алиса переложила пакеты в одну руку. – Вы тоже тут живете?
– Да нет, к маме езжу, она через два дома. – Валерия помолчала, разглядывая пакеты, из одного торчал батон. – Ну что, он научился советоваться?
Алиса вспомнила, как вчера вечером Женя сорок минут сидел над телефоном и выбирал между двумя курсами повышения квалификации, а потом все-таки подсунул ей экран и спросил, какой брать, и как она сказала, что дорогой, а он почему-то обрадовался. Она улыбнулась.
– Пока учится, – сказала она. – Но теперь хотя бы делает это вслух.
Валерия хмыкнула, кивнула и покатила тележку к машине. Алиса перехватила пакеты поудобнее, вытащила из кармана телефон и набрала мужа.
– Жень, я батон купила и молоко, – сказала она, когда он ответил. – Ты сыр не бери, у нас есть. И посудомойку сам загрузи, я буду через двадцать минут.
