— Считай, что платили матери за науку!
Варвара положила на угол верстака телефон экраном вниз.
Владислав даже головы не повернул.
Он оттирал ветошью латунный переходник компрессора. Руки у него по самые запястья въелись в тёмную масляную копоть. На столе сиротливо остывал надкусанный пирожок с капустой.
— Влад, отложи железку.
— Варь, через полчаса газель со склада придёт. Мне рефрижератор собрать надо.
— Никуда твоя газель не денется, — Варвара подошла ближе и оперлась о верстак. — Твоя мама звонила. Уже дважды. Требует приготовить деньги до полудня.
Владислав нехотя бросил ветошь на стол:
— Ну и отдадим. Ты же знаешь, у неё там аренда за землю подошла.
— Какая аренда, Влад?
— Обычная, городская. За отцовский бокс.
— Нет никакого бокса, — ровно сказала Варвара.
Муж нахмурился. Вытер пальцы о край старого рабочего фартука:
— Что ты несёшь?
— То и несу. Отцовский цех продан. Шесть лет назад.
Владислав дёрнул щекой:
— Варь, не начинай опять. Мама одна это дело тянет. Сама по инстанциям бегает, с проверяющими ругается. Станки бережёт, отца вспоминает каждую неделю. Мы обязаны помогать.
Варвара взяла со стола телефон, разблокировала и протянула мужу.
— Смотри сюда.
Владислав покосился на экран:
— И что это? Ворота какие-то синие.
— Это промзона у силикатного завода. Тупик Железнодорожников, дом восемь.
— Я знаю, где мастерская отца, — буркнул он.
— Вот именно. Только вывеску прочитай над воротами.
Муж прищурился. Вгляделся в снимок:
— «Кузовной цех и покраска бамперов». И что? Мало ли кто там вывеску повесил. Может, соседний бокс.
— Номер дома видишь на кирпичной кладке? Восьмой.
Владислав замер с телефоном в руке.
— Я сегодня перед сменой на трамвае туда доехала, — сказала Варвара. — Подошла к воротам. Там мужики крылья рихтуют, искры летят, музыка гремит. Вышел хозяин. Николай Ковалёв.
— Какой ещё Ковалёв?
— Хозяин автосервиса. Я спросила, не арендует ли он угол у Ирины Кузьминичны.
— А он? — глухо спросил муж.
— А он заржал на весь бокс. Сказал, что купил эту коробку вместе с остатками старых деревообрабатывающих станков ещё осенью восемнадцатого года. Сразу после того, как твоя мать в наследство вступила. Наличными с ней у нотариуса рассчитался.
Владислав медленно опустил руку. Телефон лёг на промасленный верстак.
— Не может этого быть, — произнёс он, глядя в стену. — Она бы сказала.
— Зачем ей говорить? — Варвара горько усмехнулась. — Чтобы мы перестали отдавать ей половину твоих заработков?
Три года молодая семья жила словно в осадном положении.
Каждое первое число месяца начиналось одинаково. Звонил телефон, в трубке раздавались протяжные, измученные вздохи свекрови. Ирина Кузьминична красочно расписывала козни пожарных инспекторов, новые поборы за подключение электричества и протекающую рубероидную крышу.
Она неизменно била в одну и ту же точку.
«Отец на этих верстаках здоровье оставил! Неужели ты позволишь пустить его память под молоток? Был бы жив батька, он бы на колени перед чужими людьми не встал!»
Владислав винил себя за то, что не пошёл по стопам отца и выбрал ремонт холодильных установок.
Он брался за любые ночные аварии на мясокомбинатах и овощебазах. Приходил под утро с серым от усталости лицом, наскоро хлебал пустые щи и снова уходил на вызовы. Варвара считала каждую копейку в гастрономе, выискивая товары по жёлтым ценникам, штопала колготки и четвертый сезон носила одну и ту же вылинявшую демисезонную куртку.
Всё уходило в чёрную бездонную яму под названием «отцовское дело».
— Может, ты перепутала? — Владислав поднял на жену глаза, в которых теплилась слабая надежда. — В промзоне полно похожих боксов. Вдруг мама просто соседнее здание оформила?
— Влад, перестань прятать голову под подушку, — Варвара подошла к навесному шкафчику, достала старую металлическую коробку из-под печенья и вынула сложенный листок. — Вот отцовский техпаспорт на мастерскую. Номер строения, площадь, кадастровый план. Всё совпадает до единой цифры.
Она положила бумагу перед мужем:
— Я этот номер лично сверила с выпиской в сервисе. Ковалёв мне даже свидетельство о собственности показал, когда понял, почему я расспрашиваю.
Владислав сидел неподвижно. Пальцы его сжались в кулаки.
— Три года, — пробормотал он. — Три года мы отдавали ей всё до копейки.
— Не всё, — поправила Варвара. — На ипотеку оставалось. Ровно столько, чтобы банк квартиру не отобрал.
В коридоре заскрипела входная дверь.
Послышались уверенные, тяжёлые шаги. Никакой робости, никакой вины — в квартиру входила полноправная хозяйка положения.
— Дома они, сидят прохлаждаются! — громко зазвучал голос свекрови из прихожей.
Ирина Кузьминична появилась на пороге мастерской.
Она выглядела превосходно. Свежая парикмахерская завивка отливала густым медным оттенком, губы были аккуратно подкрашены коралловой помадой, а бордовая стеганая куртка сидела на ней как с иголочки. В руках она держала кожаные перчатки на мягкой подкладке.
— Влад, ты почему звонки сбрасываешь? — заговорила она с порога с напором. — Я с девяти утра на ногах. Председатель кооператива грозится сегодня же рубильник на нашей линии отключить. Придётся накинуть сверху ещё треть, еле уговорила подождать до обеда.
Владислав не пошевелился. Он смотрел на мать снизу вверх, словно видел её впервые в жизни.
— Чего молчите? — Ирина Кузьминична недовольно сдвинула брови. — Деньги где? Мне через сорок минут на маршрутку надо, в правление ехать.
— В какое правление, мама? — негромко спросил Владислав.
Свекровь демонстративно поморщилась:
— В правление кооператива, сынок! У тебя память отшибло? Отец за этот свет костьми ложился, а ты сидишь как сыч. Давай конверт, некогда мне тут лясы точить.
Варвара пододвинула телефон к краю верстака:
— Полюбуйтесь, Ирина Кузьминична. Хороший свет в мастерской. Яркий.
Свекровь бросила небрежный взгляд на экран.
Её рука с перчатками дрогнула. Медный румянец на щеках в одно мгновение сменился мутной бледностью, а подбородок мелко затрясся.
— Это… это что такое? — выдавила она, отступая на шаг к дверному косяку.
— Это кузовной цех гражданина Ковалёва, — Варвара шагнула вперёд. — Тот самый бокс, на крышу которого мы в прошлом месяце собирали. И за свет которого вы сейчас пришли забрать наши последние сбережения.
Ирина Кузьминична молчала ровно пять секунд.
Растерянность испарилась так же быстро, как и возникла. Лицо свекрови налилось багровой краской, а брови взметнулись вверх с привычным выражением оскорблённого величия.
— Ты по какому праву за мной шпионишь, девка?! — гаркнула она, повысив голос. — Совсем стыд потеряла? По чужим закоулкам шастает, людей смущает! Влад, ты посмотри, кого ты в дом притащил! Она матери твоей в карман нос суёт!
Владислав медленно поднялся со своего табурета.
Он был на голову выше матери, в засаленном комбинезоне, с тёмными кругами под глазами от вечного недосыпа.
— Мама, помолчи, — сказал он. Голос его прозвучал тихо, но так тяжело, что свекровь осеклась на полуслове. — Не надо про карманы. Ответь прямо. Ты продала цех?
Ирина Кузьминична презрительно фыркнула:
— Ну продала! И что теперь, на колени перед вами падать? Это имущество моего покойного мужа! Имела законное право распоряжаться!
— В восемнадцатом году продала? — продолжал Владислав тем же ровным, давящим тоном. — До того, как мы с Варей расписались?
— Какая разница, в каком году!
— Большая разница! — крикнул Владислав, и посуда на кухонной полке за тонкой перегородкой отозвалась дребезжанием. — Ты три года тянула с нас деньги! Каждый божий месяц рыдала в трубку про отцовские станки! Я ночами на складах надрывался, спину не разгибал! Варя копейки в магазине высчитывала, чтобы тебе очередной транш собрать! На что ты их брала?!
Ирина Кузьминична даже глазом не моргнула. Она выпрямилась, одёрнула полы своей бордовой куртки и смерила сына высокомерным взглядом.
— На жизнь брала! — отчеканила она без тени смущения. — На нормальную, человеческую жизнь!
— На какую жизнь?! — вступила Варвара. — На поездки в Кисловодск? На пальто из натуральной шерсти, которым вы перед соседками хвастались? На зубы металлокерамические?
— А я помирать под забором должна была?! — вызверилась свекровь на невестку. — Сын обязан мать содержать! Закон такой есть, если ты не знала! Я его вырастила, выкормила, ночей не спала!
— Помогать матери — это одно! — Владислав шагнул к ней вплотную. — А содержать твои барские замашки под сказки об отцовской могиле — совсем другое! Ты мне в глаза врала! Каждый месяц брала конверт и улыбалась! Знала ведь, что мы на макаронах сидим!
В комнате повисла тяжёлая духота.
Ирина Кузьминична поняла, что привычные уловки не действуют. Слезами тут было не прошибить, жалостью тоже. И тогда она пустила в ход своё главное оружие — наглую, непоколебимую самоуверенность.
Она усмехнулась, окинув комнату презрительным взглядом:
— Да если бы я у вас эти деньги не забирала, вы бы их давно по ветру пустили!
Владислав опешил:
— Что мы пустили бы? Мы ипотеку еле тянем!
— А вот то самое! — свекровь прибавила голосу командирской стали. — Молодым деньги в руках держать категорически противопоказано! Ветер в голове! Сразу бы по кафешкам побежали, шмотки дорогие накупили, по заграницам раскатывали! Молоко на губах не обсохло своим бюджетом вертеть! А я вас к порядку приучала, к дисциплине! Считай, что платили матери за науку!
Варвара покачала головой:
— Дорогой ваш урок вышел, Ирина Кузьминична. Больше учиться не собираемся.
— А тебя вообще никто не спрашивает! — оборвала её свекровь. — Влад, ты матери родной откажешь из-за этой приезжей вертихвостки? Семью предашь?
Владислав молча взял со стола телефон, убрал его в карман брюк и подошёл к входной двери. Распахнул её настежь, указав рукой на лестничную площадку.
— Уходи, мама.
Ирина Кузьминична замерла. В её глазах мелькнула неприкрытая злоба.
— Что значит «уходи»? — прошипела она. — А долг за этот месяц? Я на эти деньги рассчитывала! Мне застекление лоджии оплачивать на следующей неделе!
— Сама оплатишь, — ответил сын. — Денег больше не будет. Ни на лоджию, ни на станки, ни на твою науку. Ни единой копейки ты от меня больше не получишь.
Свекровь сжала перчатки так, что кожа натянулась:
— Пожалеешь, Владик! На коленях ко мне приползёшь, прощения вымаливать будешь! Без материнского благословения у вас ни копейки не задержится! Сами по миру пойдёте со своей ипотекой!
Она резко развернулась на каблуках и вышла на площадку.
Дверь закрылась за ней с глухим металлическим щелчком захлопнувшегося замка.
В мастерской стало пусто и тихо.
Владислав опустился обратно на табурет. Он долго смотрел на свои тёмные от въевшейся смазки пальцы, потом взял ветошь и снова положил её на верстак.
— Три года, — глухо сказал он. — Три года сказок про отцовские верстаки.
Варвара подошла сзади, положила ладони ему на плечи и слегка сжала:
— Ничего, Влад. Зато теперь всё ясно.
Прошло пять месяцев.
К концу мая город окончательно укутался в густую зелень, а солнце стало пригревать по-летнему настойчиво.
Жизнь без ежемесячных материнских поборов потекла совсем иначе — спокойно, размеренно и понятно. Владислав наотрез отказался от ночных авралов на хладокомбинатах, высыпался и брал только плановые дневные заказы. Варвара смогла досрочно закрыть пару платежей по ипотеке, и ежемесячный взнос заметно уменьшился. В коридоре наконец-то появилась новая пара прочных кожаных туфель для Влада взамен расклеившихся старых ботинок.
Ирина Кузьминична, само собой, ни в чём не раскаялась и вины своей не признала.
Она раззвонила всем родственникам в области, что невестка окончательно скрутила сына в бараний рог, заставила бросить мать на произвол судьбы и разорила процветающее отцовское предприятие. По выходным её регулярно видели возле центрального торгового дома — в той же яркой бордовой куртке, с неизменно гордой осанкой и независимым взглядом королевы в изгнании.
Пару раз в месяц она продолжала присылать сыну короткие сообщения с перечнем своих бытовых нужд: то на замену батарей на кухне требовалось скинуться, то на ремонт дачной беседки не хватало.
Владислав открывал эти уведомления, скользил по ним взглядом и удалял одним движением пальца. Он просто перестал спорить с человеком, который искренне верил, что родительский обман — это всего лишь плата за науку.
