Звонок в нашу дверь дребезжал у всех по-разному, и за три года я выучила эту азбуку наизусть. Соседка снизу тыкала кнопку робко, чуть виновато. Курьеры жали два раза и сразу отходили. А мать Глеба вдавливала кнопку и держала, долго, с нажимом, пока не откроешь.
В тот вечер звонок тянулся долго.
Глеб был в рейсе где-то под Челябинском, домой обещал вернуться дней через пять. Свекровь знала его график лучше меня и приезжала всегда, пока сына нет дома. Раз он за баранкой, невестку можно и поучить уму-разуму.
Я открыла. Куда деваться.
– Ну чего застыла, – сказала Клавдия Егоровна вместо приветствия и прошла в прихожую, не разуваясь. – Внук где мой?
Даня возился в комнате, строил из кубиков гараж для машинок. Ему было три с небольшим. Он недавно начал сам проситься на горшок и страшно этим гордился, каждый раз тащил меня за палец показывать. Свекровь опустилась рядом с ним на корточки, а я ушла на кухню ставить чайник. Достала чашки, вазочку с сушками. Руки делали привычное, а внутри натягивалась знакомая струна, что она выкинет на этот раз.
В прошлый ее приход я смолчала. Она тогда кормила Даню супом силой, зажав ложку в кулаке, и приговаривала, что в ее время дети ели что дают и спасибо говорили. Он давился, ревел, а она была довольна собой, воспитывает. Я увела его, переодела и промолчала, побоялась скандала и того, что она нажалуется Глебу. За то свое молчание мне до сих пор стыдно.
Чайник еще не закипел, когда Даня закричал.
Крик был не тот, каким дети тянут время перед сном или выпрашивают конфету. Высокий, захлебывающийся. Так мой сын не кричал никогда. Я выронила крышку прямо на плиту и метнулась в комнату.
Даня вжался в стену в углу, лицо у него было мокрое и красное, ручонки он прижимал к груди. Клавдия Егоровна нависала над ним и держала его штанишки, только что стянутые, потемневшие от мокрого. На меня она обернулась спокойно, даже с вызовом.
Я не сразу поняла. А когда дошло, ногти сами впились в ладонь. Она тыкала внуку в лицо этими штанами. За то, что не добежал.
– Что вы делаете, – выговорила я, и голос сорвался на середине.
– Воспитываю. Опять напрудил, паршивец. Нечего сюсюкать, а то сядет на шею и ножки свесит. Я троих подняла, и все выросли нормальными людьми.
Она сказала это буднично, будто объясняла бестолковой, как чистят картошку.
Я подхватила Даню на руки. Он вцепился в меня обеими руками, всхлипывал и дрожал всем маленьким телом. Под моей ладонью частило его сердце.
– Уходите, – сказала я.
– Чего это?
– Собирайтесь и уходите. Прямо сейчас.
Свекровь выпрямилась, побагровела.
– Да ты соображаешь, с кем говоришь? Я мать твоего мужа. Родная бабка этому ребенку. Я имею полное право…
– На моего сына руку поднимать вы права не имеете.
– Да я и пальцем не тронула! Шлепнула разок по мокрому, и все дела. Развели телячьи нежности, а дети потом на голову садятся.
Я больше не отвечала. Просто стояла и ждала, когда она уйдет. Даня притих у меня на плече, только изредка вздрагивал.
Клавдия Егоровна натянула сапоги, рванула дверь, и с полки в прихожей съехала рамка с Даниной карточкой из фотостудии. Стекло треснуло наискось, аккурат через его смеющееся лицо. Она даже не обернулась.
Когда Даня наконец уснул, зажав под мышкой облезлого зайца, я вышла на балкон и набрала маму. Она живет далеко, в Тихвине, за две тысячи километров от нас.
Мама подняла меня одна. Отец ушел, когда мне и года не было, и она тянула все сама, сутками на комбинате, а по вечерам обшивала полгорода. Уж она про детей знала побольше всякой Клавдии Егоровны. Но когда Даня гостил у нее прошлым летом, звонила мне из-за каждой мелочи. Можно ему клубнику, вдруг обсыплет. Давать новый творожок или лучше не рисковать. Вера, ты не против.
– Мам, – только и сказала я, и слезы пошли сами.
Я рассказала все. Мама выслушала, не перебивая, а потом сказала одно:
– Ты правильно сделала, дочка. Ребенка трогать нельзя. Никому и никогда. Ты мать, тебе и решать.
Короткая фраза, а я впервые за весь вечер выдохнула.
Через час экран засветился именем Глеба. Значит, мать уже до него дозвонилась.
– Вер, ты чего там устроила? Мать рыдает в трубку. Говорит, ты ее из дома выгнала.
– Она издевалась над Даней. Тыкала ему мокрыми штанами в лицо.
Глеб помолчал.
– Ну… прикрикнула, наверное. Она же не со зла. Нас так же растила, и ничего, выросли людьми.
И тут я осталась совсем одна. Мой муж, который крутил баранку за две тысячи километров, был на другой стороне.
А Даня после того вечера стал бояться дверного звонка. Заслышит его и бросает игрушки, лезет под стол, к самой стенке, и сидит там, пока я не вытащу и не покажу, что за дверью никого нет. Проситься на горшок он перестал совсем, будто разучился за один вечер. По ночам просыпался и звал меня, проверял, тут ли я. Вот это я и пыталась втолковать Глебу. Что дело не в бабских обидах между взрослыми. Что ребенок теперь вздрагивает от каждого звонка, вот в чем беда.
Через пару дней он позвонил снова и с ходу заявил, что мать обижена и ждет извинений.
– Я? Извиняться? – я не поверила.
– Ну а кто. Ты ее при ребенке выставила, унизила перед внуком. Она все-таки бабушка, Вера.
Мы ссорились долго и тяжело.
Он твердил, что я раздуваю из мухи слона, что мать пожилая, другого воспитания, и мне надо быть мудрее.
Я отвечала, что сижу с Даней одна днями и ночами, знаю каждый его чих и каждый страх, а она приезжает раз в две недели поучить.
Под конец он бросил, что я просто не выношу его мать.
Я сказала, что защищаю сына, и если он на такое не способен, то у нас с ним разговор куда серьезнее любой ссоры.
Рейс закончился, а Глеб поехал не домой. К матери.
Клавдия Егоровна позвонила мне сама. Заговорила жестко, отчеканивая каждое слово.
– Вера, ты семью разваливаешь. Сын из-за тебя места себе не находит. Ребенку отец нужен. Хватит выкобениваться, будь умнее.
Я слушала и чувствовала, как из меня уходят последние силы спорить. Даже не злость. Просто усталость, когда уже все равно, кто прав, лишь бы перестали тянуть в разные стороны.
– Клавдия Егоровна, – сказала я, когда она выдохлась. – Вы обидели моего ребенка и не извинились. Ваш сын встал за вас. Просить прощения за то, что я закрыла Даню собой, я не стану. Захочет Глеб быть в этой семье, пусть приедет и скажет мне это сам. Без вас между нами и без всяких условий.
Она задохнулась от возмущения и бросила трубку.
Прошло несколько дней. Глеб не объявлялся, жил у матери. Я уже начала привыкать к мысли, что теперь так и будет.
А потом поздно вечером, когда Даня спал, телефон засветился его именем. Я ответила, и первым, что я услышала, был долгий выдох.
– Вер. Я тут у матери сижу… Сегодня к ней соседский пацаненок забежал, Витька, лет пяти. Юркий, конопатый. Крутился на кухне, задел локтем банку с крупой, та упала, даже не разбилась, гречка только рассыпалась. А мать схватила его за ухо и потащила к порогу. Выкручивает и приговаривает, чтоб не таскался по чужим кухням. Пацан заревел, вырвался и убежал. А она стоит, руки о фартук вытирает, точно мусор во дворе вымела.
Он сглотнул.
– И я как со стороны на нее посмотрел. Первый раз по-настоящему. Дошло, что ты ничего не выдумывала. Что это тебе не разок по мокрому шлепнула. Что у нее так всегда было, а я вырос рядом и просто не замечал.
Я молчала, ответить не получалось.
– Завтра приеду, – сказал он. – Домой.
Утром он стоял на пороге с большим пакетом. В пакете лежала железная дорога, та, что Даня выпрашивал у каждой витрины.
– Вера. Прости меня. Я с матерью поговорил. Сказал, что она была неправа и что к Дане без твоего слова больше не подойдет. Она кричала, называла предателем, хлопала дверью. А я сказал, все, хватит.
Даня услышал отца из комнаты и выбежал в коридор босиком по холодному полу, повис у Глеба на ноге и засмеялся. Глеб подхватил его, прижал к себе, и глаза у него заблестели.
– И еще, – добавил он тише. – Я ей сказал: не извинишься перед Верой, я с тобой знаться перестану.
Я кивнула. Но сказать, что все хорошо, не смогла. Не все еще было хорошо.
Свекровь молчала долго. Не звонила ни мне, ни сыну. Глеб держался и первым не набирал, хотя я видела, как ему это тяжело дается. А потом однажды под вечер зазвонил мой телефон, и на экране высветился ее номер.
Я ответила. В трубке сначала было пусто, только она откашлялась. Потом заговорила глухо, через силу.
– Вера. Я это… погорячилась тогда. С Данилкой. Не надо было так с ним. Ты прости.
Щелкнула зажигалка, свекровь затянулась.
– Больше не повторится, – выдохнула она вместе с дымом.
– Хорошо, – ответила я. – Только наедине вы с Даней больше не остаетесь. Это не обсуждается.
Она помолчала.
– Ладно, – выдавила наконец.
Вечером Даня уснул у Глеба на руках, обхватив его за шею и не разжимая пальцев даже во сне. Глеб сидел на диване и боялся шелохнуться, чтоб не разбудить. Я села рядом, прижалась лбом к его плечу, и так мы и просидели втроем, пока за окном не погас последний свет в доме напротив.
Дверного звонка Даня боялся еще недели три. А в один из дней он снова дернул меня за палец и потащил к горшку показывать, гордый до ушей, будто орден заслужил. Я подхватила его и закружила по комнате, он визжал и требовал еще. Дом снова был наш.
