Сырники в то утро пригорели с одного бока. Ольга отвлеклась на кота, который запрыгнул на подоконник и уронил в раковину пустую банку из-под сметаны, и, пока она вытаскивала банку и гнала кота, сковорода зашипела и задымила. Она перевернула сырники лопаткой, посмотрела на тёмные подпалины и махнула рукой. Гена всё равно зальёт их вареньем так, что не разберёшь.
Геннадий сидел за столом в майке и трениках, листал телефон и шевелил большим пальцем ноги. На столе стояла его кружка с надписью «Лучший рыбак Сысерти», которую ему пять лет назад подарили на работе. Рыбачил он за эти пять лет два раза.
— Оль, чай где?
— Сейчас налью.
— А сахар?
— В сахарнице, Ген. Как и последние двадцать три года.
Он хмыкнул, не отрываясь от экрана. Ольга поставила перед ним тарелку, налила чай, села напротив со своей чашкой. Было восемь утра вторника, за окном таял мартовский снег, с крыши соседнего гаража капало в жестяной таз, и в этом звуке было что-то весеннее, обнадёживающее.
— Слушай, — сказала она. — Я вчера смотрела путёвки. В Анапе есть санаторий, прямо у моря, с процедурами. Если в конце июня, то выходит нормально. Даша, может, тоже с нами на недельку приедет, у неё сессия как раз кончится.
Гена отложил телефон. Посмотрел на неё долгим оценивающим взглядом, каким смотрят на подержанную машину на рынке. Скользнул глазами по халату, по рукам, по лицу.
— Ты что-то раскабанела за зиму, — сказал он. — На море поеду без тебя.
Сказал и откусил сырник. Как будто прогноз погоды сообщил.
Ольга не сразу поняла. Сначала подумала, что ослышалась, потом — что он шутит. Гена иногда шутил так, что смеялся только он сам. Но он жевал и смотрел в телефон, и лицо у него было спокойное, даже довольное.
— Что? — переспросила она.
— Что слышала. Ну правда, Оль. Посмотри на себя. Халат еле сходится. Ты в прошлом году в купальнике на пляже была — я прямо не знал, куда глаза девать. Мужики оглядывались.
— Мужики оглядывались, — медленно повторила она.
— Ну не в том смысле, в каком ты подумала, — он засмеялся. — Короче, я решил. Мне на работе мужики предлагают на рыбалку в Астрахань, а потом я, может, сам в Сочи смотаюсь. Отдохну по-человечески. А ты тут похудей, в зал запишись, что ли. Я тебе даже денег дам на абонемент.
Он встал, сполоснул кружку — впервые за, наверное, год — и ушёл в комнату одеваться. Ольга сидела над остывшим чаем и смотрела на таз под капелью. Кап. Кап. Кап.
Ей было сорок семь лет. Она работала старшим кладовщиком на складе стройматериалов, двадцать три года была замужем, вырастила дочь, похоронила маму, выплатила вместе с мужем ипотеку за эту двушку на Эльмаше. Да, за зиму она поправилась. Килограммов на пять, может, на шесть. Зима была тяжёлая: в ноябре слегла мама, в январе её не стало, потом полтора месяца бумаг, нотариус, продажа маминого садового участка в Верхней Пышме. Она заедала всё это пирожками из пекарни у проходной и не думала, как выглядит в зеркале. Не до зеркала было.
А Гена, выходит, думал.
Из комнаты донеслось:
— Оль! Где моя синяя рубашка, которая новая?
— В шкафу, на плечиках.
— Нету!
— Значит, в стирке.
— Блин. Ладно, серую надену.
Новая синяя рубашка. Ольга вдруг поняла, что не знает, откуда она взялась. Рубашки Гене всегда покупала она, по размеру, раз в год, на распродаже. А эта появилась в феврале, дорогая, приталенная, с какой-то вышитой лошадкой на кармане. Он тогда сказал: «Коллеги на день рождения подарили». Какой день рождения в феврале, если он родился в сентябре? Она спросила. Он сказал: «Ну, на двадцать третье. Какая разница».
И туалетная вода. На полке в ванной стоял новый флакон, тёмно-синий, тяжёлый. Раньше Гена пользовался одним дезодорантом с запахом, который она про себя называла «запах автомойки». А теперь — флакон.
И телефон. Телефон он теперь носил с собой даже в ванную.
Ольга встала, выключила газ под чайником, который забыла выключить, и пошла собираться на работу. Руки делали всё сами: колготки, юбка, свитер, сумка, ключи. В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре.
— Я сегодня во вторую, — сказал Гена из прихожей, завязывая шнурки. — Приду поздно. Не жди.
Он работал мастером на участке в автосервисе, у него был плавающий график, и что значит «во вторую», Ольга давно перестала уточнять.
Дверь хлопнула.
На работе всё валилось из рук. Она два раза неправильно оформила отгрузку, накричала на грузчика Толика, который ни в чём не был виноват, потом извинилась перед ним и угостила печеньем. Толик, пятидесятилетний, сутулый, с вечно разбитыми костяшками, посмотрел на неё внимательно:
— Ольга Сергеевна, у вас случилось что?
— Нет, Толя. Всё нормально.
— Ну, если чего — вы скажите.
Она кивнула и ушла в свою каморку за стеклянной перегородкой. Села, открыла на телефоне банковское приложение. Просто так, по привычке. Она всегда проверяла, когда нервничала.
На её счету лежало шестьсот сорок тысяч.
Четыреста двадцать из них — деньги за мамин участок. Шесть соток в садовом товариществе, домик из бруса, который отец строил своими руками в восьмидесятом году, яблони, малина, баня. Ольга продала его в феврале, потому что ездить туда было некому и незачем, а сердце рвалось при каждом взгляде на отцовский верстак под навесом. Покупатели были молодые, с двумя детьми, и Ольге стало чуть легче, что там будут бегать дети.
Остальные двести двадцать — это они откладывали с Геной. Точнее, откладывала она, со своей зарплаты, по десять-пятнадцать тысяч в месяц, а Гена иногда добавлял с премий. «На море», — говорили они. «На море и на чёрный день». Счёт был открыт на неё, но к нему была выпущена дополнительная карта на Гену — ещё давно, лет семь назад, когда он разбил свою карту и ему лень было перевыпускать. Так и повелось. Он пользовался этой картой, когда нужно было что-то крупное: резина на машину, стиральная машинка, в прошлом году — зубы.
Ольга смотрела на цифру и думала: «Он сказал — поеду без тебя. На что поедет-то? С каких денег?»
И сама себе ответила.
В обед позвонила подруга Вера. Они дружили с первого класса, сидели за одной партой, вместе ходили в кружок бальных танцев при Доме культуры, где Вера танцевала, а Ольга наступала на ноги мальчику по фамилии Кочкин.
— Олька, ты чего голос такой? Как с похорон.
— Вер, Гена сказал, что я раскабанела. И что поедет на море без меня.
В трубке помолчали.
— Он совсем берега попутал? — наконец спросила Вера. — Сам-то когда в зеркало смотрел? У него пузо как у беременной на восьмом месяце.
— Он в зал ходит. С января.
— Кто, Генка? В зал?!
— В зал. И рубашку новую купил. И парфюм.
Снова молчание. Потом Вера сказала тихо и серьёзно, совсем другим голосом:
— Оль. Ты же понимаешь, что это значит?
— Не знаю, Вер. Не хочу понимать.
— А надо. Ты где сейчас?
— На работе.
— Отпросись. Езжай домой. Он же во вторую?
— Сказал, во вторую.
— Вот и езжай. Посиди дома в тишине. Подумай. А может, и не во вторую он вовсе.
Ольга хотела сказать, что это глупо, что она не будет устраивать слежку, как в дурацком сериале. Но почему-то пошла к начальнику и сказала, что у неё давление. Давление у неё и правда поднялось — сто пятьдесят на сто, она измерила в медпункте. Начальник, Игорь Палыч, махнул рукой:
— Иди, Сергеевна, иди. Отлежись. Толик за тебя закроет.
Она села в маршрутку в начале второго. За окном тянулись серые кварталы, мокрые остановки, ларьки с шаурмой, аптеки. Женщина напротив везла в сумке-тележке рассаду в пластиковых стаканчиках — помидоры, наверное. Ольга подумала про папины яблони, и в горле встал ком.
У подъезда стояла Генина «Шкода». Серебристая, с вмятиной на заднем крыле, которую он третий год собирался выправить. Стояла, как ни в чём не бывало, на своём обычном месте у мусорных баков.
Во вторую, значит.
Ольга поднялась на третий этаж пешком, потому что лифт опять не работал, и остановилась у двери. Ключ в замке она повернула тихо, сама не зная зачем. Просто рука так сделала. Дверь открылась без скрипа — Гена в прошлом месяце смазал петли. Тоже, между прочим, впервые за много лет.
В прихожей стояли его ботинки. Из кухни тянуло кофе. А с балкона, куда вела дверь из кухни, доносился голос. Гена разговаривал по телефону, и разговаривал так, как Ольга не слышала уже очень давно. Мягко, с хрипотцой, с какими-то мурлыкающими интонациями.
— Ну, зай, ну я же сказал — всё решу. Сегодня вечером и оплачу. Да. Да. Две недели, как ты хотела. Нет, не Анапа, какая Анапа, ты что. Адлер, тот отель, где бассейн на крыше. Я же видел, ты мне скидывала.
Ольга стояла в прихожей в пальто, с сумкой на плече, и не дышала.
— Да не узнает она ничего. Я ей утром сказал, что она разжирела и я без неё поеду. Надулась, конечно. Ну и пусть дуется, зато вопросов не будет. Скажу — с мужиками на рыбалку, потом в Сочи на недельку, отдохнуть от всего. Она проглотит. Она всегда всё глотает.
Он засмеялся. Потом послушал, что говорят в трубке.
— Деньги? Жанн, ну я же тебе объяснял. У нас общий счёт, там сейчас нормально лежит, она мамину дачу продала. Ну, мамину, не мамину — какая разница, мы в браке, значит, всё общее. У меня карта к этому счёту, я могу хоть сейчас оплатить. Она даже не смотрит туда, она в приложение раз в месяц заходит. А если спросит — скажу, на машину потратил, двигатель перебирали. Она в двигателях не понимает.
Пауза.
— Сто восемьдесят? За двоих на две недели? Ну нормально. Ещё на карманные возьму. Ну, тысяч пятьдесят. Я же тебе обещал, что всё будет по-человечески, не как с твоим бывшим. Ты у меня королева, а королевы в плацкарте не ездят.
Ольга медленно, очень медленно отступила назад. Нащупала за спиной ручку двери. Вышла на площадку. Закрыла дверь так же тихо, как открыла, — ключ повернула до щелчка, придерживая пальцем, чтобы не звякнул.
Спустилась на первый этаж. Вышла из подъезда. Прошла мимо «Шкоды» с вмятиной. Дошла до детской площадки, села на мокрую лавочку, прямо в пальто, и только тогда поняла, что у неё трясутся руки. Не от обиды даже. От злости. От такой злости, какой она не испытывала никогда в жизни.
«Мамину, не мамину — какая разница».
Какая разница.
Мама, которая сорок лет ездила на этот участок на электричке с тяпкой и вёдрами. Мама, которая варила из тамошней малины варенье и отправляла банки Даше в общежитие. Мама, которая в последний свой сентябрь, уже больная, попросила отвезти её на дачу, и они сидели на крыльце, и мама сказала: «Оленька, ты участок продай, не мучайся. А деньги — себе. Себе, слышишь? Не на семью, не на ремонт. Себе. Ты всю жизнь всё на семью».
Ольга достала телефон. Руки тряслись так, что она дважды неправильно ввела код от приложения. Потом взяла себя в руки. Вспомнила, как на работе, когда приходит машина с браком и водитель начинает орать, она всегда говорит себе: «Спокойно. По пунктам».
По пунктам.
Первое. Позвонить в банк.
Она набрала номер горячей линии, выслушала музыку, нажала какие-то цифры, дождалась оператора — девочку с уставшим, но вежливым голосом.
— Здравствуйте. Я хочу заблокировать дополнительную карту к моему счёту. Карта выпущена на другого человека, на мужа.
— Назовите, пожалуйста, кодовое слово.
Кодовое слово было «Мурка» — так звали их первую кошку. Ольга назвала.
— Какую карту блокируем? Последние цифры.
Ольга продиктовала.
— Причина блокировки?
Ольга помолчала секунду.
— Утрата доверия к держателю, — сказала она. — Можно так написать?
Девочка на том конце, кажется, чуть улыбнулась.
— Я напишу «по инициативе владельца счёта». Карта заблокирована. Что-нибудь ещё?
— Да. Скажите, а если я сама переведу деньги со счёта в другой банк, это же можно? Это мой счёт?
— Счёт открыт на ваше имя, распоряжаетесь им вы. Конечно, можно.
— Спасибо. Спасибо вам огромное.
Второе. Перевести деньги.
Она открыла приложение другого банка — там у неё была зарплатная карта, куда приходила зарплата. Перевела на неё всё. Все шестьсот сорок тысяч. Экран показал зелёную галочку и надпись «Перевод выполнен». На старом счёте высветился ноль.
Ольга смотрела на этот ноль и не чувствовала ни капли вины.
Третье. Позвонить Вере.
— Вер, ты была права.
— Что там?
— Жанна. Адлер. Бассейн на крыше. Сто восемьдесят тысяч за двоих, с маминых денег. «Она всё глотает».
Вера выругалась так, что Ольга отвела телефон от уха.
— Где ты?
— На лавочке у подъезда.
— Он дома?
— Дома.
— Не ходи туда. Приезжай ко мне. Слышишь? Сейчас же садись на такси и приезжай. Я пельменей налеплю, у меня фарш есть.
— Вер, я не хочу пельменей.
— А я тебя не спрашиваю. Приезжай.
Ольга поехала. Такси везло её через весь город на Уралмаш, мимо заводских корпусов, мимо старых сталинок с облупленной лепниной. Таксист слушал шансон и курил в приоткрытое окно, и Ольга смотрела на то, как дым утягивает наружу, и думала: «А ведь он даже не боится. Он настолько уверен, что я никуда не денусь, что даже не боится».
У Веры была маленькая однушка, заставленная цветами в горшках — фиалки, герань, какой-то огромный фикус, который Вера называла Аркадием. Вера сама была маленькая, круглая, в очках на цепочке, с короткой седой стрижкой, которую она принципиально не красила.
— Раздевайся. Садись. Рассказывай по порядку.
Ольга рассказала. Вера слушала, раскатывая тесто, и с каждым словом раскатывала всё злее, так что под конец тесто стало почти прозрачным.
— Жанна, — сказала она. — Жанна, Жанна… Слушай, а это не та Жанна, которая у них в сервисе администратором сидит? Рыжая такая, с ногтями?
— Откуда ты знаешь?
— Так я в сентябре машину к ним загоняла, помнишь, у меня тормоза скрипели? Генка мне ещё скидку сделал. А там за стойкой рыжая. Лет тридцати пяти. Ногти — во! — Вера показала пальцами сантиметра три. — И она на Генку так смотрела… Я ещё подумала — неужели на него? Потом решила, что показалось.
— Не показалось, — сказала Ольга.
Вера бросила скалку, вытерла руки о фартук и села напротив.
— Оль. Он же сейчас кинется. Когда увидит, что денег нет. Он же в банк побежит, орать будет, что это общие деньги. Ты готова?
— Не знаю, Вер. А они правда общие? Он так уверенно говорил — мы в браке, значит, всё общее.
Вера была не юристом, а парикмахером, но у неё была сестра Наташа, которая двадцать лет проработала секретарём у нотариуса, и Вера кое-что знала.
— Давай Наташке позвоним, — сказала она. — Она тебе в две минуты всё разложит.
Наташа ответила сразу, на фоне у неё гремела посуда и кричал внук.
— Так, — сказала она, выслушав. — Смотри. Что вы в браке заработали и накопили — это общее, да, пополам. А что тебе досталось по наследству — это только твоё. Семейный кодекс, тридцать шестая статья. Хоть ты десять лет в браке, хоть пятьдесят. Наследство, подарок — личная собственность того, кому досталось. Ты участок от мамы по наследству оформляла?
— Да. Через нотариуса. Свидетельство есть.
— Вот. Участок твой личный. Ты его продала — деньги от продажи тоже твои личные. Договор купли-продажи есть, где сумма указана?
— Есть.
— Выписка банковская, что деньги от покупателя на твой счёт пришли?
— Можно взять.
— Возьми и храни. Это твоё доказательство. Если он когда-нибудь в суде начнёт делить, ты покажешь: вот свидетельство о наследстве, вот договор продажи, вот поступление денег. И всё. Эти четыреста двадцать тысяч он не получит ни копейки. А остальное, что вы вместе копили, — это общее, тут да, его половина там есть. Но делить это надо по-честному, а не так, что он втихаря снимает и везёт свою рыжую в Адлер.
— А если он уже успел что-то снять?
— А если снял на любовницу из общих денег — это тоже можно потом в суде поднять. Траты в интересах семьи — это одно. А на бассейн на крыше с посторонней бабой — это не интересы семьи. Суд такое учитывает, если докажешь.
— Спасибо, Наташ.
— Не за что. И, Оль… Ты молодец, что быстро среагировала. Обычно бабы месяцами ревут, пока мужик всё не выгребет.
Ольга положила трубку. Вера поставила на плиту кастрюлю с водой.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь пельмени.
Телефон зазвонил в половине девятого вечера. Ольга как раз доедала пятый пельмень и с удивлением понимала, что голодна как волк.
На экране было написано «Гена».
Она посмотрела на Веру. Вера кивнула: бери.
— Алло.
— Оля! — Он не говорил, он орал. — Оля, что с картой?! Что за фигня?!
— С какой картой, Ген?
— С нашей! Которая к твоему счёту! Я плачу, а мне пишет — карта заблокирована! Я в приложение захожу через твой логин… — он осёкся.
— Через мой логин? — спокойно переспросила Ольга. — Ты заходишь в моё приложение через мой логин?
— Ну… ты же сама мне пароль давала, когда мы стиралку заказывали! Неважно! Там ноль, Оля! Ноль! Куда делись деньги?!
— А тебе зачем? Ты же на работе. Во вторую.
Пауза. Слышно было, как он тяжело дышит.
— Я… я хотел на рыбалку снаряжение заказать. Спиннинг новый. Там акция до девяти вечера.
— Спиннинг за сто восемьдесят тысяч? — спросила Ольга. — С бассейном на крыше?
Тишина была такая, что Ольга услышала, как у Веры на кухне тикают часы.
— Ты… — наконец выдавил он. — Ты что, следила за мной?
— Я домой пришла, Гена. В свою квартиру. Днём. У меня давление поднялось. А ты на балконе со своей королевой разговаривал. Которая в плацкарте не ездит.
— Оль, ты не так поняла…
— Я всё так поняла. «Она всё глотает». «Она в двигателях не понимает». «Мамину, не мамину — какая разница». Всё я правильно поняла, Гена.
— Верни деньги, — голос у него стал другой. Жёсткий, чужой. — Это общие деньги. Мы в браке. Я имею право на половину.
— На половину того, что мы вместе копили — имеешь. Сто десять тысяч. Приходи, подаём на развод, делим по закону — получишь. А мамины деньги — это моё наследство. Личное. Тридцать шестая статья Семейного кодекса. Можешь сам почитать, там недлинно.
— Какой развод, ты с ума сошла?! Из-за одного разговора?!
— Не из-за разговора, Ген. Из-за того, что ты двадцать три года ел мои сырники, а потом назвал меня кабаном и собрался везти любовницу на мамины деньги. Ты утром сам сказал: на море поедешь без меня. Вот и поезжай. Только на свои.
Она нажала отбой. Руки больше не тряслись.
Вера сидела напротив и смотрела на неё с восхищением, будто на актрису после спектакля.
— Олька. Я тебя сорок лет знаю. Я не знала, что ты так умеешь.
— Я тоже не знала, — сказала Ольга. И вдруг засмеялась, и смеялась долго, до слёз, до икоты, а Вера гладила её по спине и подливала чай.
Ночевала она у Веры, на раскладушке между фикусом Аркадием и швейной машинкой. Гена звонил ещё раз десять. Потом начал писать. Сначала злые сообщения: «Ты пожалеешь», «Ни копейки не получишь», «Я тебя по судам затаскаю». Потом жалобные: «Оль, давай поговорим», «Я дурак, признаю», «Это просто так, ничего серьёзного». Потом совсем странное, в три часа ночи: «Мама спрашивает, где ты».
Мама — это свекровь, Лидия Петровна. Жила в Каменске-Уральском, приезжала два раза в год и каждый раз привозила Ольге банку солёных груздей и какую-нибудь поучительную историю про невестку своей соседки, которая «не уважала мужа и осталась одна».
Утром позвонила и Лидия Петровна.
— Оля, я не понимаю, что у вас происходит. Гена говорит, ты у него деньги украла.
— Лидия Петровна, я у него ничего не крала. Я забрала свои деньги со своего счёта. Деньги от продажи маминого участка.
— Но вы же семья! В семье нет твоего и моего!
— А Гена с этим согласен? Он вам рассказал, на что он хотел эти деньги потратить?
— Ну… на отдых. Мужик устал, ему отдохнуть надо.
— С кем, он сказал?
Свекровь замолчала.
— С Жанной, Лидия Петровна. С администратором из их сервиса. Две недели в Адлере, отель с бассейном на крыше. Сто восемьдесят тысяч плюс пятьдесят на карманные. С маминых денег. С тех, что моя мама сорок лет на своей даче зарабатывала.
Молчание было долгим. Потом Лидия Петровна сказала неожиданно тихо и совсем по-человечески:
— Вот ведь… Весь в отца. Тот тоже, когда мне было сорок пять, завёл себе в Первоуральске какую-то. Буфетчицу. Я тогда тоже всё глотала. Думала — перебесится.
— Перебесился?
— Перебесился. Через двадцать лет. Когда уже никому не нужен стал, ни буфетчице, ни мне.
Она вздохнула.
— Ладно, Оля. Не буду я тебя учить. Сама решай. Только груздей я тебе всё равно привезу. Грузди тут ни при чём.
Ольга положила трубку и какое-то время смотрела в окно. Ей было жалко свекровь. Впервые за двадцать три года.
На следующий день Гена приехал к ней на склад. Ольга увидела его через стеклянную перегородку: он стоял у ворот, в той самой серой рубашке, и спорил с охранником. Потом прорвался внутрь и зашагал прямо к её каморке.
— Оля, выйди. Поговорить надо.
— Говори здесь.
— Здесь люди.
— Вот и хорошо, что люди.
Он оглянулся. У штабеля с мешками цемента стоял Толик и делал вид, что пересчитывает поддоны. Пересчитывал он их уже, наверное, третий раз.
— Ты не имела права, — начал Гена, понизив голос. — Это семейные деньги. Я, между прочим, тоже туда клал. С премий. Ты меня обокрала, понимаешь?
— Сколько ты туда положил за семь лет, Гена? Давай посчитаем. У меня все выписки в приложении. Хочешь, прямо сейчас покажу?
Он замялся.
— Ну… не считал я.
— А я считала. Восемьдесят шесть тысяч. За семь лет. Из них пятьдесят две ты сам же и снял — на резину и на зубы. Остальное — я. Со своей зарплаты. По десять тысяч в месяц, иногда по пятнадцать, когда премия. Твою половину от общего я тебе отдам, по закону. А про мамины даже не заикайся.
— Да кто тебе это всё насоветовал?! Верка твоя?!
— Семейный кодекс насоветовал, Гена.
Он шагнул ближе, и лицо у него стало нехорошее, красное. В ту же секунду рядом оказался Толик. Просто встал рядом, сутулый, в рабочей куртке, с разбитыми костяшками, и ничего не сказал. Только посмотрел на Гену снизу вверх.
— Ольга Сергеевна, — сказал он спокойно. — Там машина с плиткой пришла. Вас водитель ждёт. А гражданину, наверное, пора. У нас на территорию посторонним нельзя, техника безопасности.
Гена посмотрел на Толика, потом на Ольгу, потом снова на Толика. Плюнул себе под ноги и ушёл.
— Спасибо, Толя, — сказала Ольга, когда за ним закрылись ворота.
— Да не за что, — Толик пожал плечами. — Машины с плиткой, кстати, никакой нет. Это я так.
И впервые за эти дни Ольга рассмеялась на работе.
После смены она зашла в отделение банка на Орджоникидзе. Очередь была небольшая: дед с пенсионным удостоверением, молодая мама с коляской, мужчина в костюме, который громко выяснял что-то про кредитные каникулы. Ольга взяла талончик, дождалась, села перед девушкой-операционисткой с аккуратным пучком и попросила выписку по счёту за последние семь лет. С печатью. И отдельно — справку о поступлении денег от покупателей маминого участка.
— Для суда? — понимающе спросила девушка.
— Для суда, — кивнула Ольга.
— Сейчас распечатаю. Семь лет — это страниц сорок будет.
— Ничего. Я не тороплюсь.
К Вере она везла толстую пачку бумаги в прозрачной папке и держала её на коленях, как держат что-то хрупкое и очень ценное. Это и было ценное. Это была мамина дача, превращённая в цифры, и никто больше не мог сказать, что «какая разница».
Домой она вернулась через три дня, когда Гена был на смене — на этот раз по-настоящему, она позвонила в сервис и уточнила у мастера, который её знал. Собрала его вещи в две большие клетчатые сумки, те самые, с которыми они когда-то в девяностых ездили в Китай за пуховиками. Сложила аккуратно: рубашки, в том числе синюю с лошадкой, брюки, носки, бритву, тёмно-синий флакон туалетной воды. Кружку «Лучший рыбак Сысерти» завернула в газету, чтобы не разбилась.
Квартира была общей, купленной в браке, выплаченной вместе. Гнать его из квартиры она не имела права, и Наташа это тоже объяснила: пока не разделили — живёт кто хочет. Но Ольга написала ему просто и коротко: «Вещи собраны. Можешь жить здесь, можешь у Жанны. Но спать в одной комнате с тобой я не буду. Заявление на развод подала через Госуслуги. Раздел квартиры и совместных накоплений — пополам, как положено. Мамины деньги не трогай, документы у меня».
Он пришёл вечером. Стоял в прихожей над клетчатыми сумками, растерянный, помятый, и Ольга вдруг заметила, какой он, в сущности, немолодой. Лысина, которую он зачёсывал, мешки под глазами, живот над ремнём. Тот самый зал, видно, пока не очень помогал.
— Оль, — сказал он. — Ну давай без этого. Ну что ты, из-за ерунды…
— Это не ерунда, Гена.
— Жанна… это всё… она сама. Она ко мне сама. Я не хотел даже. Ну, мужик же. Слабость.
— А про кабана тоже слабость?
— Про какого кабана?
— Утром. Во вторник. «Ты раскабанела за зиму».
Он поморщился.
— Ну сказал сдуру. Не подумал. Ты же знаешь, я такой. Ляпну, а потом жалею.
— Ты не ляпнул, Гена. Ты это сказал специально. Чтобы я обиделась и не задавала вопросов, куда ты поехал. Ты своей Жанне сам так объяснил. Я слышала.
Он молчал. Потом вдруг сказал зло, почти по-детски:
— А она меня бросила, между прочим. Жанна. Когда узнала, что денег нет. Сказала — не хочу связываться с нищебродом, который у жены на карманные клянчит. И сразу к Серёге из шиномонтажа ушла. Вот так вот.
Ольга смотрела на него и понимала, что он ждёт сочувствия. Что он правда рассчитывает, что она сейчас его пожалеет, обнимет, разогреет котлеты и всё будет как раньше.
— Мне жаль, Ген, — сказала она. — Но это уже не моя забота.
Он постоял ещё немного, потом взял сумки и ушёл. Как потом выяснилось — к матери в Каменск. Лидия Петровна, говорят, встретила его без восторга, но пустила. Грузди ей теперь было на кого солить.
Развели их в мае, без скандала. Гена сначала грозился адвокатом, но сходил на одну консультацию, и ему там, видимо, сказали то же, что Наташа. Наследственные деньги он оспаривать не стал. Совместные накопления разделили пополам, квартиру решили продать и поделить, но пока не торопились — рынок стоял, Ольга жила там одна, а Гена платил половину коммуналки и ворчал.
А в конце июня Ольга поехала на море.
Не в Анапу, в санаторий с процедурами. Даша, которая узнала обо всём последней и долго не могла поверить, что папа «такое сотворил», сказала:
— Мам, никаких санаториев. Мы поедем в Геленджик. Я нашла домик у моря, там хозяйка готовит завтраки и во дворе растёт инжир. И ты купишь себе новый купальник. Яркий. Красный.
— Даша, какой красный, я в него не влезу.
— Влезешь. Мы в магазине померяем. Мам, тебе сорок семь, а не девяносто. И ты красивая. Ты всегда была красивая. Просто рядом с тобой был человек, который тебе этого не говорил.
Купальник купили не красный, а тёмно-вишнёвый, с белой каймой. Ольга долго стояла в примерочной и смотрела на себя в зеркало. Похудеть она за весну не успела — наоборот, на нервах ещё пару килограммов прибавила. Живот, бёдра, руки — всё было на месте, всё было её. И вдруг она подумала: «А ведь это тело двадцать три года таскало сумки из «Пятёрочки», мыло полы, стояло у плиты, выносило Дашу на руках из поликлиники с температурой сорок, возило маму по врачам. Это нормальное, рабочее, хорошее тело. Ему не надо ни перед кем оправдываться».
На пляже в Геленджике в первый же день к ним подсела пожилая пара из Челябинска. Женщина, лет семидесяти, в ярко-жёлтом купальнике, намазанная кремом так густо, что казалась покрытой глазурью, сказала Ольге:
— Какой у вас цвет чудесный. Вишнёвый. Вам очень к лицу.
— Спасибо, — сказала Ольга.
И поняла, что не помнит, когда последний раз слышала от кого-то комплимент.
Вечером они с Дашей сидели на веранде под инжиром, пили вино из пластиковых стаканчиков и смотрели, как над морем темнеет небо. Даша рассказывала про сессию, про парня из соседней группы, про то, что хочет после диплома остаться в Питере. Ольга слушала и улыбалась.
Телефон пискнул. Сообщение от Гены: «Ты где? Мать говорит, ты на море уехала. На какие деньги?»
Ольга посмотрела на экран. Потом сфотографировала море, розовое от заката, веранду, бокал с вином, и отправила ему фото без подписи.
Потом подумала и всё-таки дописала:
«На свои, Гена. На мамины. Как она и хотела».
И выключила телефон до утра.
А вы как считаете: правильно Ольга сделала, что в тот же день тайком перевела все деньги и заблокировала мужу карту? Или надо было сначала поговорить с ним по-честному, глаза в глаза, дать шанс объясниться — всё-таки двадцать три года вместе? Пишите в комментариях, очень интересно, на чьей вы стороне.
