Катя только поставила на стол салат с языком, который свекровь требовала к каждому своему дню рождения, когда Валентина Петровна постучала ножом по бокалу. Звон вышел тонкий и неприятный, и Зоя Ильинична, ее тетка, приехавшая из Твери с банкой маринованных опят, поправила слуховой аппарат и спросила, не разбили ли чего.
– Никто ничего не разбил, тетя Зоя, – громко сказала Валентина Петровна. – Я тост хочу сказать, пока все трезвые и меня слушают.
Она встала, одернула кофточку с блестками на плечах и подняла бокал с вишневым соком, потому что после давления врач запретил ей даже шампанское. Взгляд ее прошелся по столу, задержался на салатнице, потом на Кате и остановился на Мише, который сидел рядом с матерью и ковырял вилкой картошку.
– Я сегодня, Зоечка, счастливая мать, – начала она. – Шестьдесят восемь лет, а главное в жизни у меня сделано. Антон у меня всегда был самостоятельный, сам решал, сам за все отвечал. И жизнь свою наконец устроил как положено.
Антон, не поднимая головы, резал свинину на мелкие одинаковые куски, хотя дома всегда ел мясо, откусывая прямо с вилки. Он отделял жир и раскладывал его ровной полоской по краю тарелки, с таким старанием, с каким обычно разбирал счета за телефон.
– Конечно, Катю мы приняли вместе с ее мальчиком, – продолжала свекровь тем тоном, каким говорят про урожай кабачков. – Чужого ребенка растить непросто, я сразу Антону сказала: жена с прошлым браком требует особого терпения. Но он у меня терпеливый, весь в отца.
– Это который мальчик, Валюша? – Зоя Ильинична прищурилась и ткнула пальцем через стол. – Вот этот, что ли?
– Ну а какой еще, тетя Зоя!
Миша отложил вилку, потом взял ее снова и разломал картофелину пополам, потом еще пополам, пока на тарелке не осталась желтая каша, которую он уже не собирался есть.
Катя посмотрела на мужа. Обычно в этом месте Антон говорил: мам, ну хватит, свекровь поджимала губы, и вечер ехал дальше. Сейчас он молча подцепил ножом очередной кусочек жира и отодвинул его к остальным.
– Мы тебя и твоего сына в семью приняли, Катенька, – Валентина Петровна улыбнулась ей поверх бокала. – Так что ты уж понимай, кому обязана тем, как сейчас живешь.
Она чокнулась с теткой, выпила сок до дна и села, разглаживая на коленях салфетку.
Катя положила вилку на край тарелки и накрыла ладонью руку сына, в которой тот все еще стискивал свою. Рука у Миши была холодная и липкая от соуса.
– Мам, можно я пойду? – тихо спросил он.
– Сиди, – сказала Катя, не отпуская его руку. – Это твой стол, и ты будешь за ним сидеть сколько захочешь.
Потом она повернулась к свекрови.
– Валентина Петровна, меня вы можете обсуждать сколько угодно, – сказала она ровно. – А Мишу больше не трогайте. Ему одиннадцать лет, он сидит рядом с вами и прекрасно все слышит.
Свекровь откинулась на спинку стула и даже приоткрыла губы от удивления. За четыре года Катя ни разу не отвечала ей при людях: она подкладывала салат, уносила грязные тарелки, мыла их до полуночи и улыбалась так старательно, что к концу праздника у нее ныли скулы.
– Я что, неправду сказала? – Валентина Петровна развернулась к сыну всем корпусом. – Антон, ты слышишь, как она со мной разговаривает? В мой день рождения, при тете!
– Кать, ну не начинай, – Антон наконец поднял глаза, но смотрел мимо жены, на сервант. – Тетя Зоя приехала, неудобно же перед человеком.
– Что неудобно? – переспросила Зоя Ильинична, прижимая палец к уху.
– Ничего, тетя Зоя! – почти выкрикнула Валентина Петровна. – Катя у нас нервничает!
Катя только сейчас заметила, что на ней до сих пор фартук, в котором она с обеда простояла у плиты. Она развязала его, свернула в комок и бросила на подоконник за спиной.
– Я не начинаю, Антон, – сказала она. – Это началось давно, просто ты делаешь вид, что не замечаешь. Это начинается каждый раз, когда твоя мама садится за наш стол и объясняет, как вы нас подобрали.
Валентина Петровна усмехнулась, повернулась к тетке и заговорила быстро, загибая пальцы с крупными перстнями.
– Ты, Зоечка, не знаешь, а я тебе скажу как есть. Если бы не Антон, она бы до сих пор одна крутилась со своим ребенком по съемным углам. Антон и за квартиру, и за продукты, и ремонт вон какой сделал, ты на стены посмотри. Мальчика одевает, в школу собирает. А у нее дела, работа, отчеты какие-то по вечерам, ноутбук этот вечно открытый!
Зоя Ильинична послушно посмотрела на стены, оклеенные светлыми обоями в мелкую полоску, и уважительно кивнула обоям. Катя слушала и не перебивала. Обои они клеили прошлой весной, рулоны она выбирала сама и оплачивала со своей карты, а Антон в те выходные уехал к матери менять смеситель и вернулся в воскресенье поздно вечером, когда последняя полоса уже сохла над дверью.
– Мам, – Антон положил нож, и тот съехал с края тарелки прямо на скатерть. – Давай сегодня без этого, я тебя прошу. Мы твой день рождения отмечаем, а не отношения выясняем.
– А что я такого сказала? – Валентина Петровна всплеснула руками, и браслеты на запястье звякнули друг о друга. – Я объясняю, как у нас в семье все устроено! Мой сын работает, содержит дом, а его жена еще позволяет себе разговаривать со мной таким тоном!
Катя повернулась к мужу так, как поворачиваются в очереди к человеку, который только что нахамил кассирше.
– Антон, ты правда хочешь, чтобы я и дальше молчала? – спросила она. – Пока твоя мама рассказывает тете Зое то, чего никогда не было?
Антон взял бокал, покрутил его за ножку и поставил обратно, так и не отпив. Он ждал, что жена, как все эти три года, встанет, сходит на кухню за горячим и вернется оттуда с улыбкой и противнем курицы. Катя видела это ожидание в том, как он втянул голову в плечи и уставился в тарелку.
На кухню она не пошла и достала из кармана домашнего платья телефон.
– Хорошо, раз уж разговор зашел о том, кто кого содержит, – сказала она. – Валентина Петровна, вы ведь всем рассказываете, что Антон обеспечил нас жильем и взял на себя все расходы?
– И рассказываю! – свекровь подбородком указала на сына. – Потому что так и есть. Антон всегда умел о близких заботиться. Это у него от отца, царствие ему небесное. Благодаря ему вы и живете по-человечески!
Катя открыла банковское приложение, пролистала операции и развернула экран к мужу. Там шли подряд коммуналка за сентябрь, супермаркет у дома, строительный магазин, снова продукты, снова коммуналка за август. Показывать это при тетке ей было противно, но свекровь сама вывалила их кошелек на праздничную скатерть между холодцом и опятами.
Антон взглянул на экран и двумя пальцами отодвинул телефон обратно к жене.
– Квартира моя, – сказала Катя, обращаясь уже ко всем сразу. – Я купила ее за два года до того, как познакомилась с Антоном. Ипотеку закрыла сама, досрочно, позапрошлой зимой. Последние два года я плачу за свет, за воду, за ремонт и за большую часть еды. Тетя Зоя, если хотите, я вам все покажу.
Зоя Ильинична перестала жевать, вынула изо рта косточку от маслины, положила ее на край салфетки и посмотрела на племянницу поверх очков.
– Валя, – сказала она неожиданно громко, как говорят все глуховатые люди. – Ты ж мне по телефону говорила, Антоша квартиру взял. Я еще Люде рассказала!
Валентина Петровна засмеялась коротким деревянным смехом и замахала на тетку рукой.
– Да что эти платежи, Катя, ерунда какая! Мелочи! Сегодня ты оплатила, завтра он оплатит, это ничего не доказывает. Семья же, господи!
Тогда Катя открыла переписку с мужем, нашла нужное и прочитала вслух, ровно и без всякого выражения:
– Кать, кинь пятнадцать до двадцатого, по кредитке минималка горит. Это март, – она пролистала вниз. – Кать, выручи, десятку до зарплаты, потом все объясню. Это июль. Объяснений я, кстати, так до сих пор и не дождалась.
– Я не считала это проблемой, – сказала она свекрови и положила телефон экраном вверх рядом с салатницей. – Муж попросил, я перевела, что тут такого. Ровно до тех пор, пока меня не начали выставлять нахлебницей при моем же сыне. Поэтому прошу вас перестать рассказывать людям, будто Антон построил мне жизнь за свой счет.
– Убери телефон! – Антон хлопнул ладонью по столу так, что рюмка Зои Ильиничны подпрыгнула и опрокинулась, и по белой скатерти поползло красное пятно. – Ты что устроила?! Это унизительно, ты понимаешь или нет? Для всех унизительно!
Зоя Ильинична, охнув, принялась промокать пятно салфеткой. Миша вжался в спинку стула и подтянул под себя ноги, как делал в детском саду, когда его ругали.
– Унизительно, говоришь? – переспросила Катя. – А когда твоя мама четыре года подряд при людях называет Мишу чужим, тебе как было? Нормально? Тебя ведь все устраивало, пока это красиво звучало!
– У меня временные трудности, я тебе сто раз говорил!
– Временные, Антон?! – Катя впервые за вечер закричала, и Валентина Петровна вздрогнула. – Они уже были временные, когда мы познакомились! Ты жил у мамы на диване в проходной комнате и платил три кредита за свою автомойку, которая закрылась через полгода!
Валентина Петровна схватила со стола чистую салфетку и стала складывать ее вчетверо, потом в восемь раз, хотя складывать там уже было нечего.
– Я тебе слова не сказала про деньги, ни разу, слышишь? – Катя говорила уже тише, глядя только на мужа. – Переехал ко мне, потому что аренду было не потянуть, ну и ладно. Долги твои я закрывала, пока ты работу искал, ну и ладно. Мне богатый не был нужен, Антон. Мне нужно было, чтобы ты был честный и чтобы при тебе моего сына никто не унижал. А ты сидел и мясо резал!
На последних словах голос у нее сорвался, и она отвернулась, торопливо вытирая глаза запястьем, на котором еще осталась мука от теста.
Антон побледнел и опустился обратно на стул, с которого успел привстать.
– Я просил маму не говорить про деньги, – глухо сказал он. – Мам, ну скажи, я ведь просил? Я просто не хотел ей рассказывать про кредиты, вот и все.
– Да что ты перед ней оправдываешься! – Валентина Петровна швырнула сложенную салфетку на стол. – Антон у меня просто не любит хвастаться. Он скромный! Он своих достижений никогда не выпячивал, с первого класса!
Катя развернулась к ней, вытерла щеку тыльной стороной ладони и спросила:
– Каких достижений, Валентина Петровна? Назовите хотя бы одно. Последние два месяца вся его зарплата уходит банку, до копейки, а продукты на ваш праздничный стол покупала я. Это он вам тоже забыл рассказать?
Свекровь медленно посмотрела на сына, но Антон не поднимал глаз от скатерти, где расплывалось винное пятно, и молчал. Валентина Петровна так ничего и не ответила, а Зоя Ильинична тем временем взяла солонку, густо посыпала пятно солью и забормотала себе под нос, что вино надо засыпать сразу, пока свежее, иначе потом ничем не отстираешь.
***
Валентина Петровна отодвинула от себя тарелку с недоеденным холодцом так резко, что вилка соскользнула и звякнула об пол.
– Все, хватит! – она хлопнула ладонью по столу рядом с солонкой. – Я в собственный день рождения не собираюсь сидеть и выслушивать, как меня обвиняют во вранье! Антон, скажи ей, чтобы прекратила!
Антон нагнулся за вилкой, долго шарил рукой под столом и вынырнул оттуда красный, с вилкой в кулаке. Он положил ее на край скатерти и ничего матери не сказал. Катя дождалась, пока он выпрямится, и снова повернулась к свекрови.
– Вы все время говорите, что приняли меня с ребенком в свою семью, – сказала она. – Давайте тогда вспомним, как все было, когда мы с Антоном собрались расписываться. Вы же помните тот вечер, Валентина Петровна, вы мне сами тогда звонили.
– Ничего я тебе не звонила.
– Звонили, в половине одиннадцатого, я еще Мишу укладывала. Вы попросили меня не торопиться со свадьбой, присмотреться к Антону получше. А у Антона в тот вечер в прихожей стояла спортивная сумка, которую вы ему туда собрали после ссоры из-за автомойки.
Зоя Ильинична перестала сыпать соль и подняла голову. Валентина Петровна взялась за край салфетки и начала разглаживать на ней складки, которые сама только что накрутила.
– Он уже нашел объявление, комнату на Заводской за двенадцать тысяч, с хозяйкой и котом, – продолжала Катя. – Я ему сказала: зачем тебе кот и хозяйка, переезжай к нам, сэкономишь, закроешь свои кредиты быстрее. Он приехал на следующий день на такси, с этой сумкой и с ноутбуком под мышкой. Миша ему тогда полку в шкафу освободил, сам, я его не просила.
Миша посмотрел на Антона, потом на мать и уставился в свою тарелку с размятой картошкой.
– Так что это я приняла вашего сына в свою семью, Валентина Петровна, – сказала Катя. – Вместе с долгами, с его привычкой оставлять носки возле дивана и с его манерой ничего не решать, пока само не рассосется. Я благодарности за каждый оплаченный счет никогда не требовала. Но вы почему-то решили, что моя помощь дает вам право унижать меня и моего ребенка при каждой встрече.
Зоя Ильинична сняла очки, протерла их краем кофты и посмотрела уже не на племянницу, а на Антона, долго и выжидательно, как смотрят на продавца, который обсчитал на кассе. Антон сидел, положив обе руки на колени, и разглядывал винное пятно, засыпанное солью. Валентина Петровна несколько раз набирала воздуху, но каждый раз выпускала его обратно и снова принималась за салфетку.
– И Мишу вы больше чужим ребенком называть не будете, – добавила Катя. – Он ни перед кем ничего не должен и платить за ваши обиды тоже не обязан.
Свекровь вдруг перестала мять салфетку, выпрямилась и заговорила совсем другим, ласковым и обиженным голосом, каким разговаривала с участковым врачом.
– Катенька, ну зачем ты так все переворачиваешь? Я же вижу, чего ты добиваешься. Ты хочешь выставить Антона перед родней неудачником, а он ведь старается, он для вас столько делает! Продукты кто носит? Он носит, я сама видела, с полными пакетами. На море вы в позапрошлом году кто ездил, на чьи деньги? А Мише телефон новый кто подарил, такой, что у меня даже у самой не было?
– Телефон Антон купил, это правда, – кивнула Катя. – Я ему за это благодарна, Миша месяц с ним спал под подушкой. Только коммуналку, продукты, одежду, школу, кружок по робототехнике и ремонт я оплачиваю со своей карты уже много месяцев подряд. А на море мы ездили по моей путевке, у меня на работе давали со скидкой.
– Я же тебе переводил! – Антон наконец поднял голову. – Каждый раз с зарплаты переводил, ты что, не помнишь?
Катя снова взяла телефон, пролистала историю и положила его перед мужем экраном вверх.
– За последние полгода ты перевел мне три раза, Антон, – сказала она спокойно. – В апреле восемь тысяч, в июне пять и в августе двенадцать, из которых через три дня десять попросил обратно. Я бы ни в жизнь это не считала, если бы твоя мама не рассказывала всем, какой ты добытчик.
Валентина Петровна потянулась через стол, взяла телефон и поднесла его к самым глазам, отставив подальше от себя, как делала всегда без очков. Она долго водила пальцем по экрану, потом положила телефон обратно и повернулась к сыну.
– Антоша, это что такое? – спросила она тихо. – Почему ты мне ничего не рассказывал? Я же у тебя каждое воскресенье спрашиваю, как дела на работе.
– Потому что ты каждый раз говоришь, что мужик обязан семью полностью обеспечивать! – Антон сорвался на крик и тут же сам испугался своего голоса. – С пятнадцати лет мне это твердишь! Как я тебе скажу, что у меня не выходит так, как ты хочешь? Что мне, приехать и сказать: мама, я до зарплаты у жены занимаю?
Валентина Петровна выпрямилась и сжала губы в нитку. Ее лицо пошло красными пятнами от шеи до самых сережек.
– Значит, это она тебя довела, – сказала она и ткнула пальцем в сторону Кати. – До того довела, что ты матери врать начал. Ты понимаешь, что теперь про меня родня подумает?! Я всем сказала, Люде сказала, Тамаре Степановне сказала, на юбилее у Голиковых при всех сказала, что сын у меня устроился, женился и взял ответственность за семью! Ты мне всю репутацию за один вечер растоптала, ты понимаешь это или нет?!
– Ваша репутация никогда не была моей заботой, – ответила Катя. – Тем более если ради красивых рассказов надо при всех унижать ребенка.
– Неблагодарная! – Валентина Петровна вскочила, и стул проехал ножками по ламинату с противным скрипом. – Ноги твоей больше в моем доме не будет, ты слышишь меня? Ни твоей, ни твоего мальчика!
– Мы в вашем доме уже два года не были, – сказала Катя. – Все праздники у нас, и этот тоже у нас, и торт, который в холодильнике стоит с вашими цифрами шесть и восемь, тоже я заказывала.
Антон поднялся из-за стола, обошел его и попробовал взять мать за локоть.
– Мам, сядь, пожалуйста, успокойся, тебе нельзя так, у тебя давление.
Валентина Петровна выдернула локоть так, что едва не задела Зою Ильиничну, которая на всякий случай отодвинула от края стола банку с опятами.
– Не трогай меня! – крикнула свекровь. – Я все вижу, я с первого дня все видела! Она нарочно тебя выбрала, обеспеченного, самостоятельного, чтобы жить на всем готовом и в ус не дуть!
Зоя Ильинична коротко хмыкнула и посмотрела на племянницу с жалостью, от которой Валентина Петровна покраснела еще сильнее. Катя тоже встала, взяла с подоконника свернутый фартук и сунула его в ящик комода, только чтобы не держать руки пустыми.
– Я прошу вас больше не приходить к нам без предупреждения, Валентина Петровна, – сказала она. – Сначала звоните мне, и мы договариваемся.
– Ты не имеешь права запрещать мне видеться с собственным сыном! – свекровь говорила уже Кате прямо в лицо, обдавая ее запахом валокордина. – Антон все равно останется моей семьей, сколько ты его против меня ни настраивай!
– Видьтесь с ним сколько хотите, я ему никогда этого не запрещала, – ответила Катя. – Но в моей квартире никто больше не будет оскорблять моего ребенка и выдавать мою помощь за чужие заслуги.
Зоя Ильинична, кряхтя, поднялась со стула, сняла с крючка у двери свою клетчатую сумку и достала из нее телефон с огромными кнопками.
– Валя, собирайся, – сказала она громко. – Такси я сейчас вызову, внук научил. Довезу тебя до дому, а оттуда к себе поеду.
– Тетя Зоя, а торт как же? – растерянно спросила Валентина Петровна.
– Дома чаю попьешь, с сушками, – отрезала тетка и повернулась к Кате. – А опята я вам оставлю, они с прошлой осени, хорошие. Мальчику только не давай, а то мало ли.
Пока Валентина Петровна в прихожей застегивала сапоги, она два раза громко сказала в пустоту, что больше ногой сюда не ступит, и один раз сказала Антону, чтобы он завтра же ей позвонил. Антон стоял у вешалки и держал материнское пальто за плечи, пока она попадала в рукава. Дверь за ними закрылась, и с лестницы еще некоторое время доносился голос Зои Ильиничны, которая требовала у племянницы не держаться за перила, потому что перила тут шатаются.
Катя вернулась в комнату, сняла со стола скатерть вместе с солью и крошками и понесла ее в ванную замачивать. Миша ушел к себе собирать рюкзак на понедельник, оттуда было слышно, как он с грохотом выдвигает ящики стола. Антон пришел на кухню минут через десять, встал в дверях и долго смотрел, как жена выкладывает из салатницы остатки языка в пластиковый контейнер.
– Кать, мне стыдно, – сказал он наконец. – Правда стыдно, я весь вечер сидел и хотел провалиться. Но ты пойми, мне перед ней признаться было тяжелее, чем перед банком. Она ж меня одна растила, ей перед всеми хотелось…
– Я понимаю, Антон, – перебила Катя и защелкнула крышку контейнера. – Только спасать тебя от твоих же решений я больше не собираюсь. Выгонять тебя сегодня никто не будет, не бойся, спи спокойно. Но с первого числа у нас с тобой другие правила.
Она вытерла руки полотенцем, оторвала от рулона в ящике лист бумаги и положила его на стол перед мужем вместе с карандашом.
– Вот коммуналка, вот продукты, вот общие расходы на дом. Садись и считай свою долю, сам, без меня. Кредиты твои ты закрываешь тоже сам, я в них больше ни рубля не кладу. Если не потянешь, тогда сядем и отдельно поговорим, как нам дальше жить и надо ли вообще.
– Ты про развод, что ли? – Антон уставился на нее, не беря карандаш.
– Я про то, что сегодня ничего решать не буду, – сказала Катя. – Решать в разгар скандала глупо, я уже один раз так решила в двадцать шесть лет. А по-старому мы с тобой жить больше не будем.
Антон взял карандаш, повертел его и положил обратно на бумагу.
– Неужели из-за одного разговора с мамой все вот так? – спросил он. – Один вечер, и все поломалось?
– Из-за четырех лет, Антон, – ответила Катя. – Из-за четырех лет, когда она при тебе называла моего сына чужим, а ты резал мясо и молчал, чтобы тебе спокойнее было.
Антон долго сидел над пустым листом, потом кивнул и подвинул его к себе.
– Ладно, – сказал он. – Я посчитаю. Сам посчитаю, ты не лезь.
В дверях кухни появился Миша с дневником в руках, глянул на мать, потом на Антона и протянул дневник ему.
– Пап, тут подпись надо, за контрольную по математике, – сказал он. – И ты меня завтра на робототехнику отвезешь, как договаривались?
Антон взял дневник, расписался под четверкой, придерживая страницу, чтобы не помять, и отдал его обратно.
– Отвезу, конечно, – сказал он. – В половине четвертого у подъезда, не опаздывай.
Катя отвернулась к раковине и включила воду погромче.
На следующее утро Валентина Петровна позвонила, когда Катя жарила Мише сырники перед школой. Антон вышел с телефоном в коридор, но голос матери было слышно и оттуда, потому что Валентина Петровна, когда волновалась, всегда кричала в трубку.
– Я перед ней извиняться не собираюсь, слышишь? Я обычные семейные слова сказала, ничего такого! Приезжай ко мне сегодня один, без нее, я тебе объясню, какая опасная женщина у тебя под боком живет!
– Мам, я не поеду обсуждать Катю у нее за спиной, – сказал Антон. Голос у него был ровный и усталый. – И Мишу чужим ты больше называть не будешь, ни при мне, ни без меня.
– Ты изменился после свадьбы! Это она тебя переделала! Ты забыл, кто тебя растил, кто тебе ночами температуру сбивал, кто тебе твою автомойку…
– Я все помню, мам, и спасибо тебе за все, – перебил Антон. – Но у меня теперь своя семья, и отвечать мне за нее. Мне Мишу на тренировку везти, я потом перезвоню.
Он нажал отбой, вернулся на кухню, сел за стол и взял сырник прямо со сковородки, обжегся и стал дуть на пальцы. Катя ничего не сказала и поставила перед ним тарелку.
Вечером на столе в прихожей лежала квитанция за коммунальные услуги, а поверх нее листок, на котором Антон своим кривым почерком в столбик расписал суммы. В телефоне у Кати висело уведомление о переводе. Сумма была меньше половины того, что уходило на дом за месяц, и Катя посчитала это в уме за две секунды. Но перевел он сам, первого числа, без единого напоминания и даже с копейками, которые выписал из квитанции. Катя убрала квитанцию вместе с листком в синюю папку с документами, а папку сунула на полку в шкафу, рядом с договором на квартиру.
Через неделю, в субботу, Валентина Петровна снова позвонила сыну. Антон в это время вешал в коридоре полку для обуви, которую Катя просила повесить еще с весны, и поставил телефон на громкую связь, потому что руки были заняты дрелью.
– Антоша, – сказала свекровь непривычно тихо. – Можно я к вам завтра в воскресенье приеду? Я пирог с капустой испеку, Миша же любит с капустой.
Антон отложил дрель и вытер руки о джинсы.
– Сначала тебе с Катей придется поговорить, мам, – сказал он. – И про прошлое Миши ты при нем больше слова не скажешь. Ни про его отца, ни про то, кто его растил и кто принял.
В трубке долго было тихо, только слышалось, как Валентина Петровна шумно дышит и чем-то шуршит, наверное, кульком с мукой. Потом она тяжело и недовольно вздохнула.
– Дай ей трубку, – сказала она.
Антон взял телефон и протянул его жене. Катя стояла у плиты с половником в руке. Она выключила конфорку под супом, вытерла ладонь о бедро и взяла трубку.
– Слушаю вас, Валентина Петровна, – сказала она. – Только про пирог я сразу скажу: Миша с капустой не ест, он с яблоками любит.
