— Чемоданы прямо у порога бросай, Полинка сейчас в детскую всё перенесёт, — Тамара Васильевна даже не вытерла подошвы о коврик, шагнув в коридор в тяжёлых осенних ботинках.
За её широкой спиной в проёме маячила Полина. На плече у золовки висела объёмная дорожная сумка из кожзаменителя, а под ногами стояли два огромных полосатых баула. На губах у Полины блестел липкий розовый блеск, в руке был телефон с треснутым экраном.
— Мама, вы без предупреждения? — Артур застыл в дверях гостиной с вазочкой для фруктов в руках. Стеклянная ножка дрогнула о край блюда. — У нас же ребята сидят. Мы декрет отмечаем, я же тебе писал с утра.
— Ну и прекрасно, что сидят, — Тамара Васильевна сдёрнула с плеч вязаный платок и небрежно бросила его на обувницу, прямо поверх моих медицинских карт. — Значит, сразу тортом нас и угостите. Полина с восьми утра на ногах, во рту маковой росинки не было. Проходи, дочка, не стой столбом.
Я стояла у кухонного проёма, придерживая рукой поясницу. Тридцать четвёртая неделя давала о себе знать глухой тяжестью в крестце. На журнальном столике в зале стоял торт с белым кремом, на котором кондитерским шприцем было выведено: «Добро пожаловать в декрет». Рядом сидели моя подруга Марина с мужем Сергеем и Денис, коллега Артура. Разговор в комнате мгновенно стих. Ложка звякнула о край кружки.
— Тамара Васильевна, здравствуйте, — произнесла я, глядя на колёса чемодана, с которых на ламинат медленно стекала грязная дождевая жижа. — Мы никого больше не ждали. И места в коридоре нет.
— Ничего, не барыня, подвинешься, — свекровь даже головы в мою сторону не повернула, расстёгивая молнию на дутой жилетке. — Артур, помоги сестре сумки пропихнуть. Она спину сорвала, пока со съёмной съезжала.
— С какой съёмной? — тихо спросил Артур, глядя себе под ноги.
— С обычной, — громко, на всю квартиру объявила Тамара Васильевна, поворачиваясь к распахнутой двери гостиной, где сидели наши гости. — С той самой, за которую драли тридцать пять тысяч ни за что. Хозяйка там зверюга оказалась, за два дня просрочки замок сменила. Но ничего. Теперь всё решилось. Полинка поживет у вас. Она будет жить тут!
В комнате повисла тишина. Марина медленно опустила чашку на блюдце, глядя прямо на меня.
— Мам, в смысле — тут? — Артур наконец поставил вазочку на угол комода. — У нас двухкомнатная. Ты же знаешь, мы только ремонт доделали.
— Вот именно, что доделали, — победно усмехнулась свекровь, оглядывая чистые плинтусы и светло-зелёные обои, которые мы клеили две недели назад. — Диван там новый, раскладной, свет отличный. Полина молодая девчонка, ей приткнуться надо, пока работу ищет. Не на вокзал же ей идти из-за твоих дурацких капризов?
— Там детская, Тамара Васильевна, — сказала я, не повышая голоса. На столике у стены лежал тонкий вязаный плед цвета топлёного молока — я закончила его позавчера, спрятав последний узелок шерсти. — Мы её полгода готовили. Кроватка уже собрана.
— Беременность не повод занимать целую комнату, — отрезала свекровь и шагнула вглубь коридора, толкнув бедром один из баулов. — Младенцу комната не нужна, он этого не понимает. А Полина человек взрослый. Артур, ты чего застыл? Бери сумку.
Артур посмотрел на гостей, потом на мать, сглотнул слюну и молча потянул к себе молнию первого чемодана.
Семейная арифметика
— Полина, обувь сними хотя бы, — сказала я, когда золовка, волоча за собой куртку, направилась прямо по ковру к детской.
— Ой, Ксюш, да помою я потом, отстань, — скривилась Полина, плюхаясь на банкетку и вытягивая худые ноги в потертых кроссовках. — У меня голова раскалывается. Налейте чаю кто-нибудь, а? Только не зелёный, меня от него тошнит.
— Сама нальёшь, руки целы, — подала голос Марина из гостиной. Она поднялась из-за стола, подошла ко мне и мягко положила пальцы на моё плечо. — Ксюша, сядь. Тебе нельзя стоять столько.
— Ничего, постоит, не стеклянная, — отозвалась Тамара Васильевна, проходя на кухню и громко распахивая дверцу холодильника. — Артур, а колбаса сырокопченая есть? Порежь сестре. Она с утра не ела, говорю же.
— Мам, ну мы же торт едим, — Артур стоял посреди коридора с ручкой баула в руке, сутулясь сильнее обычного.
— Сладким сыт не будешь, — свекровь достала из недр полки палку сервелата, которую я берегла для вечерних бутербродов, и бросила на разделочную доску. — И вообще, Артур, отойди сюда на два слова.
Она втянула сына на кухню, но дверь прикрывать не стала — привыкла говорить так, чтобы слышал весь подъезд.
— Ты чего мне тут спектакли устраиваешь перед чужими людьми? — зашипела она, понизив голос ровно настолько, чтобы каждое слово звенело по кафелю. — Что это за подруги у твоей сидят? Расселись, чай гоняют, а родная сестра на пороге с вещами мнётся?
— Мама, мы не договаривались, — пробормотал Артур. — Ксюша декретные все в ремонт вбухала. Мы мебель ждали со дня на день, комод пеленальный завтра привезут…
— Да сдался вам этот комод! — перебила свекровь. Нож со стуком опустился на дерево. — Ребёнок первые полгода всё равно в люльке возле вас будет спать, у вашей кровати. Ему отдельная комната в двадцать метров сейчас вообще не нужна, он в потолок только глазеет. А взрослой девчонке на улице оставаться прикажешь? Под забором ночевать?
Я слушала её голос и смотрела на чайную чашку Марины. Внутри не было злости — только холодная, вязкая тяжесть. Ведь два месяца назад, в августе, Тамара Васильевна уже заводила этот разговор. Сидела у нас на балконе, пила компот и жаловалась: «Ой, Полине за квартиру платить нечем, хозяин грозится выгнать, хоть бы кто помог девчонке, родной брат на трёх работах мог бы и подсобить».
Я тогда промолчала. Отвернулась к сушилке с бельем, сделала вид, что считаю прищепки. Мне было лень спорить, токсикоз только отпустил, хотелось мира. Я подумала: Артур взрослый, Артур сам скажет «нет». Я смалодушничала тогда, спряталась за усталость. И теперь этот баул стоял на моем ковре.
— Ксюш, — Артур вышел из кухни, потирая переносицу. Лицо у него было серое, глаза бегали. — Ксюш, ну пойми ситуацию. Ну не выгонять же её на ночь глядя. Полина пусть пару недель побудет, пока угол не найдет. Ну что мы, звери?
— Пару недель? — переспросила я, глядя ему в глаза.
— Ну да. Полина резюме разошлет, устроится куда-нибудь…
— Она полтора года нигде не работает, Артур, — тихо сказала я.
— Ну сейчас начнет! — с нажимом крикнула из кухни свекровь, выходя с тарелкой, на которой кривыми ломтями лежала колбаса. — Что ты из неё тунеядку делаешь? Девочке двадцать два года, у неё кризис! Имейте совесть, в конце концов. Семья вы или чужие люди с улицы?
Она сунула тарелку Полине прямо под нос, а затем повернулась к закрытой двери в детскую.
Двадцать метров тишины
— Значит так, — Тамара Васильевна решительно взялась за дверную ручку детской и толкнула дверь. Свет из коридора упал на светлые флизелиновые обои, на маленький белый торшер и круглый коврик возле пустой деревянной кроватки. — Кроватку эту детскую сдвинем в угол к окну. Накроем клеёнкой, чтобы пыль не садилась. А сюда, к стенке, отлично встанет раскладной диван из большой комнаты.
— Он не раскладной, он угловой, мама, — тихо напомнил Артур, шагнув следом за ней.
— Значит, развернём боком! — отрезала она. — Не переломитесь. Полина, заноси сумки. Шкаф освободи наполовину, я видела, там две секции пустые стоят.
— Я туда детские вещи постиранные сложила, — сказала я, подходя к порогу.
— Переложишь в пакеты! — рявкнула свекровь, и её лицо пошло красными пятнами. — Делов-то на пять минут! Твои ползунки никуда не убегут, а у Полины пальто помнётся!
— Тамара Васильевна, — подал голос Денис, поднявшись из-за стола в зале. — Может, мы пойдем? Неудобно как-то, у вас семейные дела.
— Сидите, Денис, ешьте торт, — с приторной улыбкой махнула рукой свекровь, но глаза её оставались злыми. — Чего тут неудобного? Свои все. Вот пусть все и видят, как родного человека в дом пускать не хотят. Родная сестра! Единственная!
Она повернулась ко мне, опёрлась рукой о дверной косяк и заговорила быстро, с надрывом, глядя не столько на меня, сколько на гостей за спиной:
— У неё три микрозайма висят! Девяносто тысяч с процентами накапало! Хозяйка замки сменила, вещи в подъезд выставила! Мне её куда брать? Ко мне в однушку на окраине? На девятнадцать тысяч моей пенсии прикажете двоим жить? А у вас тут хоромы! Двушка! Обои немецкие по три тысячи за рулон! Артур ведущий инженер, зарплата стабильная! Вы жируете, а родная кровь по вокзалам побираться должна? Брат обязан сестре подставить плечо! Артур мужик в этой семье или пустое место?
Она замолчала, тяжело дыша. В комнате снова стало слышно, как гудит холодильник на кухне.
Артур стоял между нами, втянув голову в плечи. Он посмотрел на мать. Потом перевел взгляд на меня. Его пальцы нервно перебирали петлю от чемоданного замка.
— Артур, — позвала я.
Он не поднял глаз. Его подбородок дрогнул, и он едва заметно, виновато кивнул матери.
— Ладно, мам, — пробормотал он так тихо, что слова едва долетели до стола. — Давай сумки. Полина, заходи.
— Вот и молодец, — победно выдохнула Тамара Васильевна, расправляя плечи. — Вот и умница. Мужик должен сам решать, а не бабьи капризы слушать. Тащи тот синий баул, он самый тяжелый.
Марина в зале встала, подошла ко мне вплотную и сжала мой локоть. Её ладонь была горячей.
— Ксюш, — шепнула она. — Поехали ко мне. Прямо сейчас. Сергей машину прогреет.
Я не ответила. Я смотрела на спину мужа, который наклонился над полосатой сумкой, ухватился за ручки и потащил её через порог свежеотремонтированной комнаты, оставляя на светлом полу длинную серую полосу грязи.
Кнопка возврата
— Артур, поставь сумку на место, — сказала я.
Голос прозвучал глухо, без единой резкой ноты. Муж замер, держа ручки на весу, но сумку не опустил.
— Ой, Ксения, прекрати свои концерты, — поморщилась Тамара Васильевна, проходя мимо меня обратно к столу. — Гормоны у неё играют, поглядите на неё. Все рожали, никто из этого трагедию века не делал. Успокойся, сядь попей водички, тебе вредно нервничать.
Она взяла со стола нож, чтобы отрезать себе кусок торта, снисходительно покачивая головой:
— Попсихует и отойдёт. Все бабы одинаковые, когда на сносях. Артур, не стой столбом, заноси говорю.
Я прошла в гостиную, достала из кармана жилетки телефон и разблокировала экран. На пальцах не было дрожи. Привычка к бухгалтерским сводкам держала тело лучше любых успокоительных: когда баланс не сходится, кричать бессмысленно — нужно просто аннулировать ошибочную проводку.
Я нашла в контактах короткий номер и нажала вызов. Затем спокойно нажала значок громкой связи и положила телефон на скатерть, рядом с белым тортом.
Пошли гудки. Гости перестали жевать. Сергей замер с кружкой в руке. Тамара Васильевна держала нож над кремовой розочкой, глядя на светящийся экран с лёгким недоумением.
— Перинатальный центр «Надежда», администратор Юлия, добрый вечер, — раздался из динамика вежливый, поставленный женский голос.
— Здравствуйте, — произнесла я, глядя в стену над головой свекрови. — Меня зовут Ксения Андреевна Соколова. Договор номер четыреста двенадцать. Индивидуальное ведение родов и партнерское сопровождение.
— Секунду, открываю базу, — послышался сухой стук клавиатуры. — Да, Ксения Андреевна, вижу. Плановая дата госпитализации через четыре недели, сопровождающий — супруг, Соколов Артур Евгеньевич. Оплата внесена полностью, сто сорок тысяч рублей. Слушаю вас.
— Я хочу расторгнуть этот договор в одностороннем порядке. Прямо сейчас.
В трубке наступила короткая пауза. Стук клавиш прекратился.
— Ксения Андреевна, у вас контракт с персональным врачом высшей категории. Расторжение по вашей инициативе без медицинских показаний предусматривает возврат полной суммы на карту плательщика в течение трёх рабочих дней. Вы уверены?
— Абсолютно уверена. Карта, с которой производилась оплата, принадлежит мне. Оформляйте отказ.
— Заявление принято в электронном виде, смс с кодом подтверждения поступит на ваш номер. Всего доброго.
Звонок оборвался. Короткий щелчок прозвучал в комнате как удар судейского молотка.
— Ксюша, ты с ума сошла? — Артур бросил ручки баула, тот с глухим стуком завалился набок. Муж подбежал к столу, глядя на темный экран. — Ты чего делаешь? Мы же полгода этот роддом искали! Я же флюорографию сдавал, анализы на ковид, курсы эти дурацкие проходил! Мы же вместе должны были быть!
— Тебя там не будет, — ответила я ровно.
— Да как это не будет? Я отец!
— Отцы не пускают посторонних в детскую своего ребенка за час до ночи.
Тамара Васильевна выронила нож. Лезвие с глухим звоном упало на тарелку, размазав белый крем по ободку. Лицо свекрови застыло, рот приоткрылся, обнажив золотую коронку на нижнем зубе. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела человека перед собой. Вся её спесь, весь командный бас внезапно испарились — осталась только тяжелая, бессмысленная растерянность.
— Ты… ты что вытворяешь при людях? — выдавила она одними губами, не найдя больше ни одного привычного приказа.
Я повернулась к подруге:
— Марин. Сергей сможет довезти меня до родителей?
— Машина у подъезда, Ксюшенька, — мгновенно отозвался Сергей, доставая из кармана куртки брелок сигнализации. — Пойдём прямо сейчас.
Я подошла к комоду у стены. Взяла дорожную сумку, куда ещё утром сложила обменную карту, паспорт и полис для планового визита в консультацию. Сверху на комоде лежал тонкий вязаный плед цвета топлёного молока. Я взяла его двумя руками, ощутив мягкость шерстяной нитки, аккуратно свернула вчетверо и убрала внутрь сумки, застегнув молнию до упора.
Артур стоял в дверях, загораживая проход:
— Ксюш, подожди. Давай поговорим. Мама погорячилась, мы сейчас что-нибудь придумаем, Полина в гостинице переночует…
— Отойди, Артур, — сказала я.
И он отступил. Сам, молча, вжавшись лопатками в стену коридора.
На цыпочках
В родительской квартире в спальне пахло сушеной ромашкой и старыми книгами. Окно выходило во двор, где под редкими фонарями шуршали мокрые клёны. Город шумел где-то далеко, за тремя перекрестками, словно через толстый слой ваты.
Мама вошла бесшумно, притворив за собой дверь. В руках у неё была кружка с горячей водой и долькой лимона. Она поставила её на тумбочку, не задавая вопросов — обо всём уже рассказал Сергей, пока поднимал мою сумку на четвертый этаж.
— Телефон на кухне оставила? — тихо спросила мама, присаживаясь на край покрывала.
— На кухне. На беззвучном, — ответила я, глядя на светлые полосы обоев, которые помнила ещё со школы.
— Он звонил двенадцать раз. И мать его дважды набирала.
— Пусть.
Мама поправила край одеяла у моих ног. Её пальцы были сухими и теплыми.
— Завтра отец на машине съездит, заберёт твои тёплые вещи и сапоги. В квартиру заходить не станет, Артур к подъезду вынесет.
— Хорошо.
— А с квартирой что думать будешь? Она же на него оформлена частично.
— Взнос был с бабушкиных денег. Все выписки из банка у меня в телефоне сохранены, чеки на ремонт тоже. Адвокат на работе в понедельник посмотрит.
Мама вздохнула, провела ладонью по моим волосам и поднялась:
— Спи. Тебе спать надо.
Она вышла, прикрыв дверь так тихо, что защелка даже не щёлкнула.
Я осталась лежать на узкой кровати, на которой спала до замужества. На тумбочке рядом лежал тот самый плед цвета топлёного молока, пахнущий новой пряжей и стиральным порошком. Телефон не вибрировал — я отключила виброотклик ещё в машине у Сергея.
Там, в спальном районе, в нашей двухкомнатной квартире, сейчас горел свет. Наверное, Полина раскладывала свои кофты по полкам, которые я протирала влажной салфеткой с хлоркой. Наверное, Тамара Васильевна пила чай из моей кружки и громко объясняла сыну, какая я неблагодарная и как ему повезло, что всё вскрылось до рождения ребенка. Наверное, Артур сидел на краю ванны и смотрел в кафельный пол, не зная, куда девать руки.
Мне не было больно. Не было чувства, что мир рухнул, не было желания плакать или кричать в подушку. Было только ощущение пустого пространства вокруг — огромного, холодного и чистого, как больничный коридор перед утренней сменой.
Впереди был месяц до родов. Обычный городской роддом номер четыре, где рожала Марина, стоял в двух кварталах отсюда, за сквером. Там не было отдельных палат с телевизором и кожаным диваном для мужа. Там были крашеные стены, белые простыни и дежурные врачи.
Я не знала, что будет через неделю, когда Артур придет под окна с цветами. Не знала, как мы будем делить ипотеку, сколько продлится развод и где мы с сыном будем жить следующим летом.
И это незнание впервые за последние три года не вызывало у меня страха.
Правильно ли поступила Ксения, разрушив семью и лишив мужа присутствия на родах из-за одного публичного предательства, или ей следовало переждать праздник и решить вопрос жилья наедине с Артуром?
