— Любаша, ты глянь под ноги-то! — донеслось из-за штакетника.
— Глянь, говорю, пока совсем очи на своей проходной не оставила!
Любовь замерла посреди пыльного проулка. Рука с тяжёлой брезентовой сумкой невольно опустилась.
Возле забора стояла соседка Наумовна. Старуха цепко сжимала черенок веерных грабель и сердито тыкала пальцем в канаву, заросшую бурьяном.
— Чего там стряслось, Наумовна? — спросила Любовь.
— А то сама не чуешь! — затараторила соседка, прижимаясь грудью к самым жердям.
— Я с раннего утра в малиннике гнулась. Слышу — возле твоей калитки скрежет стоит. Будто рельс напильником дерут! Выглянула в щёлку, а там золовка твоя ненаглядная.
Родственница Евдокима, круглолицая эта. Прикатила на первом пазике, с баулами в три обхвата. Подошла к забору, вытащила из мешка здоровенную железку и ка-а-ак хряснет по замку!
Любовь опустила глаза.
В придорожной полыни валялся новенький навесной замок. Толстая калёная дужка была нагло перекушена пополам. Металл поблёскивал свежим серым срезом. Чуть поодаль в лопухах темнели ободранные синие ручки строительного болтореза.
Тяжёлая дощатая калитка сиротливо висела нараспашку.
В горле у Любови встал сухой комок. Она сделала шаг к меже, пальцы сами потянулись к холодному железу на земле.
Несколько секунд она просто глядела на искорёженный металл, не в силах поверить в такую наглость.
— Я ей кричу через забор: ты чего вытворяешь, окаянная? — не унималась Наумовна.
— А она мне рот заткнула! Сказала, не твоё собачье дело, карга старая, я к родному брату на законный отдых приехала!
Заволокла тюки во двор и дверь на веранду с плеча толкнула.
Любовь медленно перевела дыхание:
— Сейчас поглядим.
Она перешагнула канаву и вошла в собственный двор.
Во дворе уже кипела чужая хозяйская жизнь. Между старыми антоновками была натянута мокрая бечёвка.
На ней лениво полоскался пёстрый сарафан и пара чужих махровых полотенец. Дверь летней кухни ходила ходуном от сквозняка.
На веранде скрипнула половица.
Из дома не спеша вышла Инна. На голове золовки красовалась алая косынка, завязанная лихим узлом на макушке.
В руках гостья держала эмалированную миску, доверху наполненную отборной чёрной смородиной. Пальцы женщины были перепачканы тёмным соком.
— О, явилась не запылилась! — весело протянула Инна, отправляя в рот добрую горсть ягод.
— А я думала, ты до самой ночи на заводе железяки считать будешь.
Любовь поставила сумку возле крыльца. Ноги налились свинцовой усталостью, но отступать она не собиралась.
— Ты как сюда попала, Инна?
— Ногами, Любушка, ногами! — заявила та с сытой ухмылкой.
— Автобус от города в семь утра отходит. Трясло по кочкам, конечно, изрядно, но доехала с ветерком.
Воздух тут у вас — чистый мёд! Не то что в нашей панельке на пятом этаже, где дышать нечем.
— Я про замок спрашиваю.
Золовка легкомысленно махнула рукой, рассыпав по ступеням смородину:
— Ой, нашла из-за чего убиваться! Висел копеечный кусок железа, курам на смех. Я стою на солнцепёке, сумки неподъёмные, руки вытянулись до колен.
Пакеты к пыли липнут. Стану я под забором сидеть и твоего снисхождения ждать? Взяла у соседа по лестничной клетке инструмент да щёлкнула дужку. Делов на полминуты!
— Ты сломала мой замок, — сказала Любовь. Голос прозвучал глухо.
— Ты без спроса влезла ко мне во двор.
— На какой ещё твой?! — Инна упёрла свободную руку в бок.
— Евдоким — мой родной брат! Мы с ним из одной тарелки кашу ели, пока ты на горизонте не нарисовалась. Значит, и дача эта — наша общая семейная усадьба!
— Эта дача никогда вашей не была.
— Была твоя, стала общая! — отчеканила гостья.
— Мама вчера благословила. Сказала: поезжай, Инночка, в деревню, вывези ребёнка из духоты. Владику витамины нужны, мальчик бледный весь год ходит.
А у тебя тут ягод не перечесть, всё равно на кустах сгниёт. Жадная ты, для родни горсть ягод пожалела!
Любовь шагнула ближе к ступеням.
Каждую доску на этой веранде строгал её покойный дед Трофим. Каждую грядку Любовь полола своими руками после тяжёлой заводской смены, разгибая ноющую спину в потёмках.
Ни Евдоким, ни тем более его городская родня к этой земле пальцем не притронулись.
— Евдоким тебе ещё на прошлой неделе всё объяснил, — напомнила хозяйка.
— Он русским языком сказал: никакой дачи. Мы здесь никого не ждём.
— Мало ли что мужик с устатку ляпнул! — фыркнула золовка.
— Он на буровой с утра до ночи пластается, у него мозги набекрень от этих труб и насосов. Лолита лучше знает, как семье положено жить.
Мы вчера на кухне посовещались и решили: я поживу здесь июль и август. Владика завтра свекровь на электричке привезёт.
— Никакого Владика здесь не будет.
Инна поперхнулась ягодной мякотью. Глаза её возмущённо округлились.
— Это ещё с какой стати?! Ты на кого голос повышаешь? Я мать-одиночка, мне положено помогать!
А ты засела на шести сотках одна как сыч и права качаешь? Я уже и комнату выбрала — дальнюю, окнами в вишнёвый сад.
Там диван пошире. Твои кофты из шифоньера я в коробку сгребла, в чулан выставила. Так что не мешайся под ногами, иди лучше чайник ставь.
Любовь подняла глаза на раму веранды.
Нижний штапик на окне был грубо сколот. Тонкое стекло перекосилось, в пазу темнела свежая щепа.
— Ты ещё и раму расковыряла?
— А как мне в дом зайти прикажешь? — огрызнулась Инна.
— Защёлку ножиком отжала аккуратненько. Ничего с твоим сараем не сделалось, чай не царские хоромы! Зато внутри прохладно. Пироги твои с полки, между прочим, чёрствые совсем. Пришлось молоком размачивать.
Любовь на секунду прикрыла глаза, сдерживая подступившую дрожь. Спорить и доказывать что-то этой женщине было бесполезно. Она полезла в карман рабочей ветровки и нащупала старенький кнопочный телефон.
— Ты кому это звонить вздумала? — прищурилась золовка.
— Доне звонить без толку, на буровой связи нет. Маме? Так Лолита тебе быстро мозги на место вправит.
Она живо растолкует, кто в нашей семье хозяйка, а кто пришлая баба с улицы!
Любовь набрала прямой номер поселкового пункта.
В трубке пошли длинные гудки, после чего раздался неторопливый знакомый бас:
— Дежурный пункт, участковый Мельников слушает.
— Лазарь, день добрый, — произнесла Любовь.
— Это Люба с Дачной улицы, двенадцатый дом. Подойди к моим воротам, если в посёлке находишься.
— Здравствуй, Трофимовна, — отозвался участковый.
— Случилось чего? Опять козы у соседей через межу сиганули?
— Нет. У меня здесь взлом. Замок перекусили инструментом, окно выставили и засели на веранде.
В трубке коротко скрипнула половица:
— Понял тебя. Через пять минут буду у калитки. Сама в перепалку не лезь.
Любовь нажала отбой.
Инна смотрела на невестку с нескрываемым изумлением. Миска в её руках угрожающе накренилась.
— Ты… ты совсем с ума сошла на старости лет?! — заверещала гостья.
— Какая полиция?! Ты на кого участкового травить вздумала, дура городская?!
— На взломщика, Инна.
— Да Лазарь — школьный дружок Дони! — взвизгнула золовка, спускаясь на одну ступеньку.
— Они пацанами на плотах по речке гоняли! Он меня с первого класса помнит, яблоками из сада угощал!
Ты кого пугать вздумала? Он сейчас заявится и тебе же нагоняй устроит за ложный вызов! На весь посёлок ославит!
Любовь ничего не ответила. Она подошла к деревянной лавке под старой грушей и присела на краешек доски.
За забором послышался одобрительный кашель Наумовны. Соседка продолжала стоять у межи, намертво вцепившись в грабли. Пропускать такое зрелище старуха явно не собиралась.
Ждать пришлось недолго.
По гравийной дороге загудел мотор. Старенький служебный уазик затормозил прямо напротив распахнутой калитки, подняв лёгкое облачко серой пыли.
Дверца гулко стукнула. Во двор шагнул рослый широкоплечий мужчина в выгоревшей форме.
— Здорово, хозяева, — произнёс участковый, оглядывая усадьбу цепким взглядом.
— Лазарюшка! — заголосила Инна с крыльца.
Она бросила миску на перила и кинулась навстречу офицеру, на ходу приглаживая выбившиеся из-под косынки волосы:
— Ой, спаситель наш объявился! Ты только погляди, что эта полоумная творит! Я к родному брату в отпуск приехала, пирогов напекла, внука Лолиты оздоровить хочу.
А невестка с порога лается, полицией стращает, со двора гонит! Урезонь её, Лазарь! Скажи ей, что близких людей на улицу не выставляют!
Мельников даже бровью не повёл на её причитания.
Он подошёл к канаве, нагнулся и поднял из травы перекушенный замок. Пальцем офицер пощупал свежий заусенец на металле.
Затем его взгляд упал на лопухи:
— Болторез чей?
— Ну… инструмент соседа, — замялась Инна, начиная заметно тушеваться под его тяжёлым взглядом.
— Взяла на пару дней. А чего мне оставалось делать? Закрыто же всё было! Я на жаре стою, с вещами, в глазах темно!
Лазарь бросил испорченный замок обратно в траву и повернулся к хозяйке:
— Заявление писать станешь, Люба?
— Буду писать, Лазарь, — негромко произнесла та.
— Замок новый, на той неделе в скобяной лавке брала. Калитка раскурочена. В доме окно отжали, вещи мои по углам раскидали. Разрешения заходить я не давала.
— Да какое заявление?! — взвыла Инна, бледнея на глазах.
— Лазарь, ты ослеп, что ли?! Это дом Дони! Моего родного брата! Он имеет полное право пустить сюда родную сестру с племянником!
Участковый снял фуражку, промокнул лоб тыльной стороной ладони и снова надел её ровно по брови.
— Ты мне голову не морочь, Инна, — веско оборвал офицер.
— Я в этом посёлке всю жизнь живу. Деда Трофима лично знал и помню.
Этот дом и сад перешли Любе за три года до того, как Евдоким вообще в наш посёлок женихаться приехал.
Инна застыла с открытым ртом:
— Как это… за три года?
— А вот так, — ответил Мельников.
— У Евдокима здесь ни бревна, ни гвоздя своего нет. Он тут даже не прописан, в городе у матери числится. Так что никакой братской усадьбы в природе не существует.
— Но они же расписаны! — не унималась золовка, цепляясь за последнюю надежду.
— Всё пополам делится! Семья же одна!
— Семья семьёй, а чужой забор ломать никому не позволено, — отрезал участковый.
— Дедово добро твоему брату не принадлежало и принадлежать не будет. А вот за сорванный замок и взломанное окно тебе придётся ответить.
Из-за штакетника тут же подала голос Наумовна:
— И я всё подтвержу, Лазарь! Своими глазами видела, как она этой дурындой железной по замку лупила! Орала на всю улицу, рамой трещала! Если надо, я любую бумагу подмахну, не сомневайся!
Инна затравленно оглянулась по сторонам.
В глазах Любови не было ни капли жалости. Участковый стоял перед ней как каменная стена. Соседка за забором победно поджимала губы.
— Да вы сговорились тут все, что ли?! — выкрикнула гостья, срываясь на визг.
— Доня мне сам разрешил! Он сказал: поезжай, Инка, живи сколько влезет!
Любовь вытащила телефон:
— Сейчас узнаем, что тебе Доня разрешил.
Она набрала спутниковый номер вахтового посёлка.
Обычно Евдоким выходил на связь поздно вечером, но в этот раз повезло. Через минуту протяжных металлических гудков в динамике прошумело, и раздался хриплый мужской голос:
— Любаша? Ты чего в такое время звонишь? Дома стряслось чего?
Любовь сразу включила громкую связь:
— Стряслось, Евдоким. Твоя сестра Инна приехала.
В трубке повисло молчание, сменившееся тяжёлым раздражённым вздохом:
— Она что, дотащилась всё-таки? Я же ей русским языком в четверг сказал: сиди в городе, не вздумай соваться!
— Донечка! — тут же завопила Инна, подлетая к аппарату.
— Донечка, милый, они меня тут со двора гонят! Невестка твоя милицию вызвала! Лазарь бумагу пишет! Скажи им, что ты мне сам ключи обещал! Скажи, что это наша земля!
В динамике громыхнуло железо буровой лебёдки, а следом раздался отборный мужской рык:
— Инка, ты совсем с дуба рухнула?! Какая бумага?! Ты по какому праву туда попёрлась, дура набитая?!
— Мама сказала…
— Мама тридцать лет на огороде не была, она в нём только ягоды с чужой тарелки хватать умеет! — заорал брат так, что мембрана захрипела.
— Я тебе что сказал, когда ты ко мне с дачей приставала? Сказал: Люба — единственная хозяйка!
Она там одна надрывается! Если она тебя на порог не звала, какого лешего ты туда полезла?!
— Я замок срезала… — пискнула золовка, втягивая голову в плечи.
— Что ты сделала?! — взревел вахтовик.
— Ты на чужие ворота с железом полезла, а теперь братом прикрываешься?! Лазарь рядом? Дай трубку Лазарю!
Участковый взял телефон:
— Здорово, Доня. Слушаю тебя.
— Лазарь, друг, ты прости ради бога за этот срам, — голос вахтовика стал глухим от стыда.
— Если Любаша настаивает — оформляй эту нахалку по полной. Я за неё ни единого слова не скажу. Пусть отвечает как положено.
— Понял тебя, Евдоким. Разберёмся на месте. Работай спокойно.
Мельников нажал красную кнопку и вернул аппарат хозяйке.
Во дворе стало слышно, как гудят пчёлы в зарослях шиповника. Ветер лениво шевелил мокрый подол чужого сарафана на верёвке.
Участковый глянул на старые наручные часы и поднял глаза на гостью:
— Значит так, Инна. Время пошло. Ровно пять минут.
Золовка судорожно вцепилась пальцами в вырез платья:
— Какие ещё пять минут?
— Обыкновенные, по стрелке, — не повышая голоса, произнёс офицер.
— Ровно через пять минут ты собираешь свои тюки, забираешь этот строительный лом и выметаешься за калитку. Пойдёшь пешком на перекрёсток. Рейсовый автобус на город как раз в полдень отходит.
— А если не пойду?! — взвизгнула та, пытаясь дерзко вскинуть подбородок.
— Силой поволочёшь? Я жалобу на тебя в район накатаю!
— Если через четыре минуты ты будешь стоять на этой земле, — раздельно произнёс Мельников, — я сажаю тебя в служебный уазик. Доставляю в районный отдел.
Сажаю в камеру до понедельника, пока дежурный судья на работу не выйдет. А там выпишут тебе штраф за хулиганство и за испорченный забор.
Инна уставилась на строгое лицо участкового.
Ни капли шутки в его взгляде не было. Рука офицера спокойно лежала на планшете, а брови сошлись на переносице.
— Тьфу на вас! — взорвалась золовка, брызжа слюной от бессильной ярости.
— Подавитесь вы своими лопухами! Чтоб у тебя эта смородина осыпалась до единой былинки! Деревенщина немытая!
Она вихрем взлетела на веранду.
Через секунду во двор с грохотом вылетел первый огромный клетчатый баул. За ним следом кубарем покатился второй, набитый банками и тряпками. Следом полетел скрученный матрас и кулёк с надкусанным пирогом.
Инна сбежала по ступенькам, сдёрнула с бечёвки свой сарафан, сорвала полотенца и с остервенением запихала их ногой в мешок.
— Миску оставь, — сказала Любовь, преграждая ей проход к калитке.
— Подавись своей миской! — взвизгнула золовка.
Она схватила посудину с перил и швырнула её в сторону грядок. Спелая смородина чёрными брызгами разлетелась по пыльной траве.
— И железяку забери, — добавил участковый, кивая на канаву.
— Нечего металлолом возле чужих ворот бросать.
Задыхаясь от злобы, Инна вцепилась обеими руками в ручки сумок, подхватила под мышку болторез и потащилась к выходу. Баулы скребли по гравию, цепляясь за доски раскуроченной калитки.
Возле забора она остановилась и обернулась. Лицо женщины перекосило:
— Знать вас больше не желаю! Ни тебя, змею подколодную, ни братца твоего прикормыша! Мама узнает — проклянёт вас обоих! Ноги моей больше не будет в этой дыре!
— Скатертью дорожка, голубушка! — весело пропела из-за штакетника Наумовна.
— На пазик не опоздай, а то до вечера под кустом куковать придётся!
Инна злобно сплюнула в канаву и торопливо посеменила по гравийной дороге в сторону трассы.
Во дворе снова стало просторно. Только шелестели листья старой антоновки да гудели мухи над рассыпанной в пыли смородиной.
Мельников проводил взглядом удаляющуюся цветастую косынку, сдвинул фуражку на затылок и покачал головой:
— Ну и порода. Вся в тётку свою по отцу пошла. Та тоже любила чужие заборы таранить, пока ума не вставили.
— Спасибо тебе, Лазарь, — сказала Любовь, опускаясь на деревянную ступеньку.
— Служба такая, Трофимовна, — офицер спрятал планшет под мышку.
— Стекло в раме сегодня закрепи, а то дождь пойдёт — зальёт крыльцо. А замок новый у Михалыча в лавке возьми.
У него как раз завезли амбарные, с накладкой на дужку. Их никакой строительный лом не возьмёт.
Участковый махнул рукой и неспешно зашагал к служебной машине.
Прошёл ровно месяц.
В середине августа в посёлок вернулся со смены Евдоким.
Худой, обветренный северными ветрами, загорелый до медного блеска, он сгрузил у крыльца огромный рюкзак с вахтовыми вещами и бережно опустил на скамью спелый сахарный арбуз.
Первым делом мужчина обошёл забор по кругу.
На калитке теперь красовалась толстая стальная пластина и новенький массивный засов с тяжёлым замком в чугунном корпусе. Окно на веранде было наглухо застеклено свежей рейкой и выкрашено белой краской.
Евдоким присел на крыльцо рядом с женой.
— Мать до сих пор трубку сбрасывает, — негромко сказал он, глядя на ровные ряды прополотого картофельника.
— Инка ей напела, будто мы её тут чуть ли не собаками травили. Говорит, ославили семью перед всей округой.
Любовь протянула мужу глиняную кружку с холодным колодезным квасом:
— Ничего. Поголосит до осени и успокоится. А не успокоится — воздух в саду чище будет.
Муж сделал долгий жадный глоток, довольно сощурился на заходящее солнце и согласно качнул головой. Спорить с хозяйкой этого дома было совершенно не о чем.
