— Клади паспорт от могилы на стол, — процедила золовка.
Маринка сжала кулаки. Ее лицо пошло красными пятнами.
Оля медленно отпила горячий чай. Чашка тихо звякнула о блюдце.
— Нет, — спокойно ответила она.
Я всю эту сцену видела своими глазами. Мы с Ольгой соседки по лестничной клетке. У нас двери всегда нараспашку.
Они сидели на Олиной кухне. Маринка, золовка ее, прибежала час назад. Вся в черном.
Тамара Юрьевна преставилась прошлой ночью. Инсульт. Быстро и тихо.
Но тишины в семье не предвиделось.
— Оля, ты не понимаешь, — подал голос Павел.
Пашка, муж Ольги. Мягкотелый, удобный Пашенька. Он всегда боялся скандалов.
— Мама должна лежать рядом с папой. Это по-христиански.
Ольга перевела тяжелый взгляд на мужа.
— По-христиански, Паша? Серьезно?
Она встала. Подошла к навесному шкафчику. Достала синюю папку с документами.
Вытащила плотный картонный бланк. Паспорт на семейное захоронение.
— Участок оформлен на меня, — чеканила каждое слово Оля. — И Тамара Юрьевна туда не ляжет.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Маринка. — Она его законная жена!
Ольга усмехнулась. Холодно. Зло.
Законная жена. Звучит-то как красиво. Только я, Степановна, эту семейку знаю.
Двадцать лет я за ними наблюдаю. Петр Иванович, свекор Ольги, был золотым мужиком.
А вот Томка… Тамара всегда любила только себя. И чужие деньги.
— Законная жена, — повторила Оля. — Которая не дала ни копейки на его похороны пять лет назад. Помнишь, Машка?
Золовка дернула плечом. Глаза забегали.
— У мамы тогда не было денег! У нее был стресс!
— У нее был любовник, — отрезала Ольга.
Павел втянул голову в плечи. Ему было стыдно. Он всегда прятался от правды.
— Оль, ну зачем ты так… Это же мама.
— Это твоя мать, Паша. А могила — моя. Я за нее заплатила сто восемьдесят пять тысяч рублей. Из своих декретных.
Оля хлопнула ладонью по синему бланку.
— И я решаю, кто там будет лежать.
Тогда, пять лет назад, всё было страшно.
Петр Иванович слег с инфарктом. Тамара к нему в больницу даже не пришла.
Она тогда укатила в Сочи с каким-то хахалем. Забрала из дома все накопления.
— Мне тяжело на это смотреть, — сказала она тогда по телефону.
Ольга сама покупала лекарства. Сама дежурила у кровати свекра.
Сорок долгих дней в реанимации. А потом Петра Ивановича не стало.
И что сделала законная вдовушка? Она приехала только на оглашение завещания.
Услышала, что квартира отписана Пашке. Устроила жуткий скандал в конторе нотариуса.
На сами похороны она не дала ни рубля.
— Пашка, вы молодые, выкрутитесь, — заявила Томка. — А мне жить на что-то надо.
И уехала. Даже на кладбище не поехала. Землю не бросила.
Тогда Оленька сняла свои сбережения. Заняла у меня полтинник.
Она выкупила двойной участок на хорошем кладбище. Поставила двойную ограду.
Оля тогда сказала мне: «Степановна, Петр Иванович заслужил покой».
Документы в конторе кладбища оформили на Ольгу. Она стала ответственной за захоронение.
И вот теперь Маринка вспомнила про родственные узы.
Бесплатное место на престижном кладбище — это вам не шутки.
Новое место на выселках стоит тысяч двести пятьдесят. Жалко денежек.
— Отдай документ по-хорошему, — шипела Марина. — Я в суд подам.
Оля снова села за стол. Положила ногу на ногу.
— Подавай. Я посмотрю, как ты докажешь свои права. Квитанции все у меня.
— Ты чудовище, Олька! Просто мразь!
Золовка вскочила со стула. Схватила свою дорогую сумочку.
— Я всё равно маму там похороню. Рядом с папой!
Оля равнодушно пожала плечами.
— Попробуй. Только без оригинала паспорта вам даже могилу копать не начнут.
Марина выскочила в коридор. Хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Павел сидел бледный. Он теребил край скатерти.
— Оль. Люди же не поймут. Родня нас сожрет.
Оля подошла к окну. Посмотрела на пыльную улицу.
— Пусть жрут, Паша. Твой отец терпел ее издевательства двенадцать лет. Я не пущу ее к нему.
Она сказала это так жестко. Аж у меня в груди похолодело.
Но я Ольгу понимала. Справедливость — она часто выглядит жестокой.
— Он будет спать спокойно, — добавила она шепотом.
На следующий день начался настоящий ад.
Мой телефон разрывался от звонков. Вся родня гудела.
Ольге тоже звонили. Она просто не брала трубку.
Тогда начали писать сообщения. Телефон пиликал каждые пять минут.
Оля, окстись! Глумиться над мертвой — это грех. Дядя Витя. — 10:14
Отдай документы Марии. Не бери грех на душу. — 11:05
Тварь бессердечная. Пашка с тобой разведется. — 12:40
Маринка потащила брата к директору кладбища. Хотели сделать дубликат.
Сказали, что паспорт утерян. Думали обхитрить систему.
Только директор там мужик тертый. Он поднял архив.
— Заказчик захоронения — Степанова Ольга Николаевна, — прочитал он по базе.
Маринка начала рыдать. Давить на жалость.
— Она чужая! А это наша мать! Жена покойного!
Директор поправил очки на переносице.
— Родство здесь не играет роли, гражданочка. Кто оформлял — тот и решает.
Павел мялся в дверях кабинета. Он позвонил жене.
Оля приехала через двадцать минут. С тем самым синим бланком в сумке.
Я поехала с ней. В качестве моральной поддержки.
В кабинете воняло сыростью и дешевым растворимым кофе.
Марина сидела на дермантиновом стуле. Лицо опухшее.
— Ты пришла поиздеваться? — плюнула она словами.
Оля достала бланк. Показала директору. Тот кивнул.
— Я пришла убедиться, что закон соблюдается, — сказала Оля. — Подзахоронения не будет.
— Сколько тебе нужно? — вдруг спросила Марина. — Хочешь денег? Я отдам половину стоимости!
Оля рассмеялась. Горько. Страшно.
— Мне не нужны твои деньги, Маша. Мне нужно, чтобы Петр Иванович лежал один.
Директор деликатно кашлянул.
— Девушки, решайте свои семейные споры за дверью. Будете копать новую могилу? Сектора на выезде.
Марина побледнела. Новые сектора — это голые поля.
Там грязь, нет деревьев. И платить нужно по полной программе.
Двести пятьдесят тысяч рублей за нормальное место. Или бесплатно в самом болоте.
— Паша! — взвыла золовка. — Скажи своей мегере! Это же твоя мама!
Павел сделал шаг к жене. Поднял руки.
— Оленька. Пожалуйста. Ради меня.
Оля посмотрела на мужа долгим взглядом.
В этом взгляде было столько усталости. И столько презрения.
— Ради тебя я ухаживала за твоим отцом, пока твоя мать загорала в Турции.
Она повернулась к директору кладбища.
— Разрешения на подзахоронение в участок номер сорок семь я не даю. Письменный отказ нужно писать?
— Нет. Достаточно того, что вы не даете согласие.
Ольга убрала паспорт в сумку. Застегнула молнию. Громко.
— Вот и всё. Разговор окончен.
Вечером в квартире Ольги собрался семейный совет.
Точнее, трибунал. Приехали тетки, дядья. Человек восемь.
Заняли весь зал. Пили Олин чай. Ели Олины бутерброды. И осуждали.
— Так нельзя, Оля, — вещал дядя Игорь. Толстый мужик с красным лицом. — Перед Богом все равны. Она жена.
Оля стояла у дверного косяка. Скрестила руки на груди.
— Перед Богом — может быть. А на участке за сто восемьдесят тысяч — нет.
Тетя Света начала театрально вытирать сухие глаза.
— Да как же так… Раскидать семью по разным углам кладбища. Петенька бы не одобрил!
Оля резко оттолкнулась от косяка. Шагнула в центр комнаты.
— Петенька? Вы вспомнили про Петеньку?
Она подошла вплотную к тете Свете.
— А где вы были, когда эта жена выгнала Петеньку в подъезд в декабре?
В комнате повисла тяжелая тишина.
Я помню этот день. Петр Иванович сидел на ступеньках. В одних тапочках.
Томка тогда поменяла замки. Просто потому, что он сделал ей замечание.
— Где вы были, когда она сняла триста тысяч с его карты за день до его смерти? — голос Оли звенел. — Когда он кричал от боли в палате? Где вы все были?
Никто не смотрел ей в глаза. Родня внезапно заинтересовалась своими чашками.
Марина сидела в углу дивана. Злобно грызла ноготь.
— Это дела минувшие, — пробормотал дядя Игорь. — Мертвых надо прощать.
— Вот вы и прощайте, — отрезала Ольга. — А я ничего не забыла. И мой ответ — нет.
Павел сидел у окна. Он не сказал ни слова в защиту жены.
Только тихо скулил про позор перед людьми.
— Значит так, — сказала Марина. — Маму хороним завтра на новом участке. Денег у меня на хороший памятник нет. Будешь сама оплачивать половину.
Оля посмотрела на нее как на пустое место.
— Я за свекра всё заплатила. А мать свою хорони сама.
Они ушли. Все скопом. Громко топали в подъезде.
Я вышла на площадку. Обняла Ольгу за плечи.
Она не плакала. Она была твердая как гранит.
— Они меня никогда не простят, Степановна, — тихо сказала она.
Хоронили Тамару Юрьевну на участке номер сто четыре.
Это самый край. Дальше только забор и трасса.
Шел мелкий противный дождь. Глина липла к ботинкам тяжелыми комьями.
Я поехала из чистого любопытства. Посмотреть на этот цирк.
Ольга тоже приехала. Но не к свекрови.
Она стояла у могилы Петра Ивановича. В сороковой секции.
Там высокие сосны. Чистая гранитная крошка. Красивый двойной памятник.
Вторая половина участка была засажена белыми розами.
Никакой пустоты. Никакого места для предателей.
Оля протирала гранитную плиту влажной салфеткой.
К ней подошел Пашка. Костюм помят. Лицо серое.
— Ты довольна? — спросил он глухо. — Мама лежит в грязи. Под дешевым деревянным крестом.
Ольга выбросила грязную салфетку в урну.
— Я довольна, что твой отец лежит в чистоте. И в тишине.
Павел сжал кулаки.
— Сестра с нами не разговаривает. Родня отвернулась. Ты разрушила семью.
— Семьи давно не было, Паша. Были стервятники. И одна жертва.
Он отвернулся. Смотрел в сторону новой секции.
— Я не уверен, что смогу жить с женщиной, которая способна на такую жестокость.
Эти слова прозвучали жалко. Он пытался ее шантажировать.
Пугать разводом. Думал, что Олька испугается и бросится просить прощения.
Но Оля только поправила воротник куртки.
— Не можешь — не живи.
Она прошла мимо него по узкой тропинке. Не оглянулась.
Я видела ее лицо. В нем не было ни капли сожаления. Только спокойствие.
Она защитила того единственного, кто был добр к ней в этой гнилой семейке.
Остальные уехали на поминки. Пили дешевую водку. Ругали невестку-стерву.
А Ольга поехала домой. Заварила свежий чай.
Я зашла к ней вечером. Спросила, не жалеет ли она.
Она показала мне свидетельство о собственности на участок. И улыбнулась.
— Правосудие должно свершаться, Степановна. Хотя бы здесь.
А я вот думаю. Жестоко это или честно?
Разве недостойная жена заслужила лежать рядом с тем, кому всю жизнь ломала хребет?
