— Игорёк, ты её только не жалей. Двадцать лет как у Христа за пазухой. Ни работы, ни нервов, ни ответственности. Куда она от тебя пойдёт? В никуда и пойдёт.
— Мам, давай не сейчас.
— А когда? Когда ты седой станешь? Кристина твоя молодая, у неё глаза горят, она с тобой в мастерской с семи утра. А эта что? Эта посуду переставляет.
Вера стояла в прихожей с пакетом из «Пятёрочки». В пакете подтекал кефир, она это чувствовала рукой и почему-то думала только про кефир — что надо переставить, что потечёт на обувь. Телефон у Игоря лежал на кухонном столе на громкой связи, он всегда так делал, руки у него вечно были заняты.
Она вошла. Игорь не вздрогнул, не заметался, просто взял трубку и сказал в неё:
— Мам, я позвоню.
— Ну то есть это давно, — сказала Вера. — Это не вчера началось.
— Это с января.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно, — он отодвинул табурет и сел. — Вера, я тебе честно скажу, чтобы мы неделю тут не выясняли. Я устал. Я прихожу — и как в санаторий захожу, где все лежат. Я двадцать лет тащу, а ты за эти двадцать лет не заработала ни рубля и ни одного человека, которому ты нужна. Ты ноль. Круглый ноль, Вера. И я тебя даже не гоню. Собери сумку, живи у матери, походи, погуляй, подумай. Полгода — и сама вернёшься. Потому что тебе, кроме сюда, некуда.
В коридоре у двери стоял Кирилл. Наушники висели на шее, в руках зарядка. Тринадцать лет, ростом уже почти с отца. Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел на мать, и Вера потом полгода вспоминала не мужа, а вот это — как сын стоит с зарядкой в руке и молчит, потому что ему нечего сказать взрослому человеку, которого при нём объявили нулём.
— Кефир убери в холодильник, — сказала Вера. — Потечёт.
И пошла собирать сумку.
Игорь ей помогал. Вот это было самое дикое. Он снял с антресоли большую клетчатую сумку, сказал «эту бери, она крепкая», потом вынес её к лифту и до самого такси донёс.
— Ключи на полку положи, — сказал он. — Чтобы потом не искать.
— Я их с собой возьму.
— Да возьми, конечно, — он даже улыбнулся. — Позвонишь — приеду заберу.
Кирилл влез в машину с рюкзаком и своим ноутбуком.
— Ты-то куда? — спросил Игорь.
— С мамой.
— Он через неделю обратно попросится, — сказал Игорь водителю, как будто водитель был свидетелем по делу.
Водитель промолчал, за что Вера ему была благодарна всю дорогу.
У матери, Тамары Ивановны, одна комната и кухня, где вдвоём уже тесно, а втроём — как в очереди. Мать плакала полтора часа. Потом перестала и начала жалеть, и от этой жалости Вере стало хуже, чем от Игоря.
— Верочка, ну ты подумай своей головой. Мужику сорок семь, он в самом соку. Ну загулял. С кем не бывает? Ты приди, поплачь перед ним, он отойдёт, он же не зверь.
— Мама.
— Ты пойми, тебе сорок три. Сорок три, Вера! Кому ты нужна с мальчишкой-подростком? Ни профессии, ни стажа. Ты последний раз работала, когда Кирюши на свете не было.
— Я в мастерской у него работала. Все двенадцать лет.
— А в трудовой у тебя что написано? — мать вытерла глаза и посмотрела на неё почти строго. — Вот и я говорю: ничего.
Сестра Оксана приехала на следующий день, привезла пакет с мандаринами и сразу, с порога, начала не про Веру.
— Верунь, ты только Валеру не подставь, ладно?
— В каком месте я его подставлю?
— Ну ты же с Игорем ругаться будешь, делить, скандалить. А Валера у него в мастерской на распиле. У него, кроме этой мастерской, ничего нет, ты же знаешь. Кредит за машину, Даша в колледже.
— То есть ты пришла попросить, чтобы я тихо себя вела.
— Я пришла сказать, что ты сама виновата, — сказала Оксана и села. — Ты его распустила. Он тебе и телефон, и шубу, и путёвки, а ты ходила дома в халате и радовалась. Мужика в тонусе держать надо.
Мандарины она оставила.
Юрист, к которому Вера пошла через неделю, была спокойная женщина лет пятидесяти, Марина Львовна, с очень аккуратными бумагами на столе.
— Квартира ему от бабушки досталась до брака? Тогда она не делится, никакие ремонты этого не меняют. Делим машину и участок, которые куплены в браке, — ваша половина. Мастерская оформлена на ИП мужа, но оборудование в браке приобреталось, значит, тоже совместное, будем считать. На ребёнка — алименты через суд, потом исполнительный лист приставам, и платит он уже не по доброте, а по листу.
— А то, что я там работала? Заказы вела, закупки, поставщики — всё я.
— Официально вы были кто?
— Никто.
— Значит, никто, — Марина Львовна сказала это без всякой жестокости, как погоду сообщила. — Вам не в суд сейчас надо, вам надо трудовую книжку и доход. Это важнее половины машины, поверьте.
Однушку Вера нашла на Суздалке, старый дом, но чисто, двадцать восемь тысяч и коммуналка сверху. Хозяйка, узнав, что с ребёнком и без мужа, накинула пять тысяч «за риски», Вера согласилась, потому что не было сил торговаться.
Ночью она сидела на кухне с тетрадкой и калькулятором в телефоне и считала.
На карте — сорок одна тысяча. Аренда двадцать восемь плюс коммуналка около шести. Кириллу футбол — три двести в месяц. Еда на двоих — ну пусть двадцать. Проездной. Телефон. Уже не сходится в первый же месяц, а второго месяца просто нет.
Стаж — шесть лет, и то до двухтысячного восьмого. Специальность в диплом написана «товароведение». Ей сорок три. В любом объявлении, которое она открывала вечером, было слово «опыт от трёх лет» и «активный, молодой коллектив».
Она пролистала эти объявления до конца и честно, вслух, тихо, сказала себе:
— Он прав.
И вот тут её взгляд упал на клетчатую сумку, которую она так и не разобрала до дна. Там, под старым пледом, лежали её тетради. Общие, в клеточку, штук девять, распухшие, с загнутыми уголками, перетянутые аптечной резинкой. Она их сгребла в последний момент, машинально, как своё. Все двенадцать лет она вела в них заказы: кто поставщик, какая фурнитура, какая цена в апреле и какая в сентябре, кто из монтажников пьёт, кто из клиентов тянет оплату, у кого какая скидка, где брали кромку, когда подорожала плита.
Вера развязала резинку и полночи читала свой собственный почерк.
Кирилл спал на диване, отвернувшись к стене, одна нога свисала. Она подошла, накрыла его пледом, вернулась к тетрадям и сказала уже другое:
— Это всё я. Двенадцать лет. Ну ладно.
Через три дня Кирилл пришёл из школы и плюхнул рюкзак на пол.
— Мам, нам сочинение задали. «Профессия моих родителей». Мне про тебя чего писать?
— Напиши, что мама дома.
— Я уже написал, что ты снабженец.
Вера обернулась от раковины.
— Кто?
— Ну снабженец. Ты же всё заказывала. Я помню, ты по телефону ругалась: «Петь, ты мне вместо шестнадцатой плиты восемнадцатую привёз, я это куда дену». Я думал, это работа.
— Это работа, — сказала Вера.
— Ну вот. Двойку не поставят же.
В МФЦ она сидела с номерком Е-247 и ждала справку. Рядом села женщина в сером пальто, положила на колени папку, и Вера сначала просто отметила, что папка знакомая — синяя, с логотипом оптовой базы «Комплект», у неё такие же лежали дома.
— Вера? Николаевна?
— Лариса Петровна.
Двенадцать лет назад Лариса Петровна сидела на закупках в «Комплекте», и они с Верой по телефону воевали за отсрочки, а один раз даже поругались до того, что обе трубки бросили, а потом обе перезвонили.
— Ты куда пропала-то? Мы с вами последние года три через какую-то Кристину работаем, она ни цен не помнит, ни артикулов.
— Я в разводе.
— А, — сказала Лариса Петровна и больше про это не спросила. — Работаешь где?
— Нигде.
Лариса Петровна помолчала, потом достала из папки ручку и что-то на уголке чека написала.
— Оператором сядешь? Приём заявок, накладные, 1С. Оклад пятьдесят пять, официально, на белую. Это мало, я знаю. Но ты по номенклатуре в голове больше держишь, чем мои три девочки вместе. Через полгода посмотрим.
— Мне сорок три.
— Мне пятьдесят один, — сказала Лариса Петровна. — И что?
Вера ехала домой и не верила. Всю дорогу ждала, что сейчас позвонят и скажут: извините, мы передумали, у нас молодой коллектив.
Никто не позвонил.
Первые две недели были ужасными. Вера путала кнопки, по три раза переспрашивала, где сохраняется черновик, и в обед уходила есть свои бутерброды в машину, потому что в столовой сидели девочки и говорили про мужчин и рассрочки. Диана, двадцать пять лет, ногти, наушники, как-то громко сказала в общий коридор:
— Тёть Вера, вы мышку не сломайте, вы ею как утюгом.
— Диана, — сказала Вера, — а ты у кого кромку ПВХ заказываешь для «Дома мебели»?
— Ну у «Полимера».
— А у «Полимера» она с февраля с браком идёт, партия плывёт по цвету. Тебе через месяц её вернут и ещё неустойку выкатят. Возьми у «Кантри», у них дороже на восемь процентов, но они цвет держат.
Диана сняла наушник.
— А вы откуда знаете?
— Я двенадцать лет мебель собирала руками мужа.
Пятнадцатого числа пришла зарплата за отработанные дни. Девятнадцать тысяч триста рублей. Вера посмотрела на уведомление в телефоне, вышла в коридор к автомату с водой, встала лицом к стене и сказала совсем тихо, для себя:
— Получилось.
Потом сходила и купила Кириллу бутсы за четыре двести, потому что старые он разодрал ещё в марте и молчал про это, как молчал вообще про всё.
— Мам, они дорогие.
— Они нормальные.
— Ты чё, разбогатела?
— Я работаю, — сказала Вера. — Я, знаешь, забыла, какое это слово вообще.
Игорь позвонил в конце мая. Вера как раз выгружала накладные.
— Ну что, погуляла?
— Работаю.
— Где?
— В «Комплекте».
Он помолчал секунды три.
— Оператором на телефоне?
— Пока да.
— Понятно, — и по голосу было слышно, что он улыбается. — Ну ты там не надорвись. Как надоест, скажешь. Кириллу передай, пусть в субботу выходит, я его на рыбалку возьму.
Кирилл в субботу поехал. Вернулся вечером, поел, а потом, когда уже мыл за собой тарелку, вдруг сказал:
— Мам, а ты стала громкая.
— В смысле ору?
— Не ору. Ты раньше говорила как будто из-за двери. Тихо так, и всё время как бы спрашивала. А теперь ты говоришь — и всё, и никто не переспрашивает. Папа про тебя спросил, а я сказал, что ты теперь громкая. Он обиделся вроде.
Вера села на табуретку и минуту ничего не отвечала, потому что если бы начала отвечать, то заплакала бы, а плакать при сыне она себе запретила ещё в феврале, на кухне у матери.
— Хорошее слово, — сказала она наконец. — Пусть будет громкая.
В августе в «Комплект» пришёл большой запрос. Застройщик «Волга-Дом» сдавал два корпуса с отделкой и искал, кто закроет им триста двадцать кухонных гарнитуров и шкафы. Крупняк, какого у базы раньше не было. Лариса Петровна собрала совещание, и все говорили одно и то же: не потянем, нет производства, нам нужен один большой цех, а большие цеха все в Москве и в Иваново, и они нас с этой ценой на порог не пустят.
Вера подняла руку, как в школе, и сама на себя разозлилась за этот жест.
— Не надо один большой. Надо девять маленьких.
— Это как?
— У меня есть девять мастерских по области, — сказала Вера. — Я их всех знаю по именам и знаю, кто на что способен. Вот эти делают корпус, у них кромка идеальная, но они не возят. Вот эти возят и монтируют, у них три бригады. Вот эти берут фасады, но им надо предоплату шестьдесят процентов, иначе встанут. Мы раскидываем объём, забираем на себя закупку плиты и фурнитуры — то есть нашу же номенклатуру, — и весь брак ловим на входе, а не на выходе. Я знаю, где каждый из них халтурит. Я у них двенадцать лет принимала.
В переговорной у застройщика сидели четыре человека, и все были на двадцать лет её младше или на десять её старше, и никто не улыбался. Вера говорила сорок минут. Она путалась только один раз, на слове «логистика», и сама же над этим усмехнулась: «извините, я по-старому — доставка».
Договор подписали в сентябре.
В октябре её перевели руководителем направления. Оклад сто тридцать плюс процент с оборота, и первое, что она сделала на новой должности, — взяла Диану к себе, потому что девчонка научилась звонить поставщикам и говорить «нет».
Первой её увидела свекровь. Нина Степановна, семьдесят лет, ходячая сводка новостей микрорайона, стояла в очереди в поликлинике на первом этаже и обернулась на женщину, которая договаривала по телефону у кабинета:
— Нет, Сергей Львович, я не подпишу без акта. Да. Вот когда акт будет, тогда и подпишу.
— Вера?
— Здравствуйте, Нина Степановна.
Свекровь смотрела на неё, на пальто, на папку под рукой, на аккуратно убранные волосы — и, главное, слушала, как она попрощалась с этим Сергеем Львовичем. Не попрощалась даже. Закончила разговор.
— Ты изменилась.
— Постарела, наверное.
— Да нет, — с непонятным раздражением сказала Нина Степановна. — Как раз что нет.
Про эту встречу Вере рассказала Оксана, по телефону, между делом:
— Тебя свекровь видела в поликлинике, звонила потом маме, полчаса выспрашивала, где ты работаешь. Мама ей сказала, что ты начальница. Мама прям светилась.
— Мама говорила, что меня никто не возьмёт.
— Мама уже не помнит, что она говорила, — вздохнула Оксана. — Ты приедь к нам, а? Валера с мастерской ушёл. Там такое творится.
Игорь пришёл на базу в ноябре сам, своими ногами, с пропуском на стойке.
Вера видела его на камере в коридоре раньше, чем он вошёл: куртка та же, что три года назад, и папка в руке. Она успела ровно раз выдохнуть и сложить перед собой руки.
Он открыл дверь, увидел стол, табличку на нём, монитор, второй монитор, Диану, которая заглядывала с бумагами, — и остановился.
— Ты чего, тут сидишь?
— Сижу.
— Кем? Секретарём?
— Руководителем направления корпусной мебели.
Он засмеялся. Коротко, недоверчиво.
— Ты?
— Я, Игорь.
— Лариска тебя пожалела, что ли, — сказал он, сел и положил папку. — Ладно, всё равно удачно. Мне отсрочка нужна. Триста тысяч фурнитуры, плита, кромка. На шестьдесят дней.
— У вас просрочка с марта. Сто восемьдесят четыре тысячи и пени.
— Вера, ты чего, регламент мне будешь читать?
— Буду, — сказала она. — По регламенту при просрочке мы работаем только по предоплате сто процентов. Я могу дать вам рассрочку по старому долгу на четыре месяца, это моя зона, я подпишу. Новые заказы — только предоплата.
Игорь смотрел на неё. Он правда ждал другого. Он всю дорогу сюда ехал и представлял себе женщину, которая сидит на пятьдесят тысяч в чужой конторе, сутулится и радуется, что её взяли, и которая сейчас, конечно, что-нибудь для него сделает, потому что для него она делала двадцать лет и не разучилась.
— А по-человечески никак?
— По-человечески я у тебя двенадцать лет вела закупку без записи в трудовой, — сказала Вера. — Давай теперь по документам. Так спокойнее.
Он ушёл, ничего не подписав. Вера не торжествовала. Она просто минут десять потом не могла вспомнить, на чём остановилась в таблице.
Валера пришёл через неделю, в субботу, домой, с сумкой инструментов, потому что взялся повесить ей полки, — и за эти полки рассказал всё.
— Верунь, ты не думай, я не жалуюсь. Просто там сейчас пусто. Станки вывезли в сентябре.
— Куда?
— Так на Кристину всё оформлено было! — Валера сел на табуретку с шурупом в зубах, вынул его. — Он же в прошлом году с приставами влип, по кредиту на оборудование. И, чтобы не арестовали, переписал ИП на неё. Помещение в аренде — договор на неё. Станки по накладным — на неё. Она ж администратор, она бумажки все и делала. Ну а летом она ему заявила, что дальше сама. Пришла с тем парнем, который у нас на монтаже был, ну помнишь, Артур. И всё. Мужики остались, потому что зарплата в её кассе теперь.
— А он?
— А он приехал утром — замки поменяны. Он мне звонил, сам. И сказал знаешь как? Говорит: «Валер, меня как мусор вынесли. Вообще без разговора, как будто меня и не было». Я ему говорю: Игорь, ну ты же с Веркой так же. А он трубку положил.
Вера стояла, держала в руках уровень, который Валера дал ей подержать, и думала о том, что вот эту фразу — «как мусор вынесли» — она ждала три года, а теперь ей от неё ни горячо, ни холодно. Как будто про соседей.
— Полки-то ровно вешать?
— Ровно, Валер. У меня тут теперь всё ровно.
Свекровь приехала в декабре. Позвонила в дверь в семь вечера без предупреждения, в руках коробка конфет — та самая, красная, которую в их семье носили строго тогда, когда что-то было нужно.
— Ты меня хоть на порог пусти.
— Проходите.
Кирилл поздоровался, сказал «я у себя» и ушёл за перегородку. Нина Степановна села, оглядела кухню, отметила стиральную машину и новую плиту, и Вера видела, как она это отмечает.
— Хорошо живёшь.
— Нормально.
— Вера, я к тебе не как свекровь. Я как мать.
— Я поняла.
— Он же погибает, — Нина Степановна пододвинула конфеты. — Ты знаешь, что эта тварь с ним сделала?
— Знаю.
— Он у меня живёт. В моей однушке, на раскладушке, сорок семь лет мужику. Он ходит нанятым сборщиком, Вера. По чужим заказам, за сдельные. У него ни мастерской, ни денег, ни имени, потому что она всем клиентам сказала, что он пьёт, а он не пьёт, ты же знаешь, что он не пьёт!
— Знаю.
— Ну и вот. Возьми его обратно.
Вера налила ей воды, поставила стакан и села напротив.
— Нина Степановна. А вы помните, что вы ему в марте по громкой связи говорили?
— Я мало ли что говорила.
— Вы говорили: не жалей её, куда она пойдёт, в никуда и пойдёт. — Вера сказала это без нажима, тем же голосом, каким днём просила Диану сверить накладную. — Я в это никуда и пошла. Я вам честно скажу, оно оказалось просторнее, чем ваша квартира. И обратно я оттуда не вернусь.
Свекровь заморгала.
— Так он же отец твоего сына.
— Он отец моего сына, и я никогда его от Кирилла не отодвигала. Кирилл к нему в субботу ездит, и я ни разу за три года не сказала про отца ничего плохого, спросите у сына. Алименты приставы с него удерживают, и я даже не знаю, сколько, мне это уже не важно. Но жить я с ним не буду и денег ему не дам.
— Хоть тридцать тысяч. Ему на угол снять.
— Нет.
— Как у тебя язык-то повернулся, — сказала Нина Степановна, но как-то без силы, и конфеты забрала обратно в сумку. У двери обернулась: — А работа-то у тебя правда серьёзная?
— Правда.
— Надо же.
Сам он пришёл перед Новым годом, тридцатого. Вера с Кириллом лепили пельмени — фарш, скалка, мука по всему столу, потому что Кирилл раскатывал как экскаватором, и она уже дважды смеялась.
Звонок. Вера открыла с руками в муке.
— Привет, — сказал Игорь. — Я на пять минут.
— Заходи. Только у нас тут месиво.
Он не зашёл. Остался на площадке, привалившись к перилам.
— Кирюха дома?
— Дома. Позвать?
— Подожди. Я к тебе.
Он потёр ладонью лицо.
— Вера, я тогда сказал тебе, что ты ноль. Я это помню каждый день, если тебе интересно.
— Неинтересно.
— Я был не прав.
— Ты был не прав, — согласилась она.
— Я хочу вернуться, — сказал он и выговорил всё сразу, торопясь, как будто кто-то мог перебить. — Не в квартиру, не думай, я не за жильём. Просто вернуться. К вам. Я в мастерской заново подымусь, я умею, ты знаешь, я руками умею, мне бы только чтобы ты рядом была. Ты же всегда закупку тянула, ты бы мне цены сбивала, как раньше. Мы бы вдвоём за год встали. Мы же с тобой двадцать лет.
Вера посмотрела на свои руки в муке.
— Нет, — сказала она.
— Ты даже не подумаешь?
— Я три года думала. Каждую ночь в первый год, а потом перестала, потому что стало некогда. — Она говорила негромко, буднично. — Игорь, ты сейчас не ко мне вернуться хочешь. Ты хочешь снабженца без записи в трудовой. У меня эта должность закрыта, я на ней сама сижу, и мне за неё платят.
— Я же тебе не чужой.
— Ты отец Кирилла, и я тебя из его жизни не выгоняю. Зайди, поздоровайся, он тебе про сборы расскажет, у них в феврале турнир. Только куртку отряхни, у меня коврик новый.
Он постоял ещё секунду.
— Значит, я сам себе всё.
— Сам себе.
Кирилл вышел в коридор, сказал «привет, пап», они поговорили минут семь про турнир и про какие-то бутсы с шипами, потом Игорь ушёл. Дверь Вера закрыла сама, на оба замка, как привыкла, и вернулась к столу.
— Мам, — сказал Кирилл, защипывая край криво, как всегда, — а он опять придёт?
— Может, и придёт. Дверь-то моя, открою когда захочу.
— А тебе его не жалко?
Вера подумала.
— Немножко. Как соседа. — Она подвинула ему тарелку с готовыми. — Мне себя один раз было жалко, в феврале, у бабушки на кухне. Я тогда себя по кусочкам обратно собирала, и это, знаешь, такая работа, что второй раз я её делать не хочу. Поэтому — нет.
— Круто, — сказал Кирилл. — А можно я к тесту ещё воды?
— Нельзя, оно у тебя и так плывёт. Лепи, давай. И края защипывай, а не приглаживай, у тебя всё в кастрюле развалится.
Они долепили две доски и поставили воду. Кирилл включил какой-то матч на ноутбуке, комментатор орал, Вера считала в уме, во сколько выйдет отгрузка по третьему корпусу, и мука была на полу, и на телефоне висело четыре неотвеченных от Ларисы Петровны, и это был обычный тридцатый день декабря в однокомнатной съёмной квартире на Суздалке.
— Мам, а кастрюля большая нужна?
— Возьми мою, синюю. Она моя, я её сама купила.
