В субботу утром я вернулась с дачи, поставила ведро с яблоками на коврик и не стала разуваться: из кухни шёл голос свекрови.
– Совсем ты к матери дорогу забыл, – говорила Тамара Ильинична. – Раньше каждую субботу у меня был. Кран, лампочки, рынок. А теперь?
– Мам, я в среду к тебе заезжал, – сказал муж.
– На двадцать минут. Чай не допил и к ней.
Ложечка звякнула о блюдце. Свекровь всегда мешала сахар так, будто он не растворяется ей назло.
– Мне семьдесят пять лет, Гена. Я одна в трёх комнатах. А ты матери звонишь, только когда она разрешает.
Я стояла в прихожей в мокрых от росы кроссовках и понимала, что надо кашлянуть или хлопнуть дверью. Не кашлянула и не хлопнула.
– Запомни одну вещь, – сказала свекровь тише. – Мать – главная женщина в жизни мужчины. Остальные – приходящие.
Гена молчал. Я ждала хоть «мам, перестань». Он молчал так долго, что ручка ведра врезалась мне в пальцы.
– И вот что, – продолжила она уже обычным голосом. – У твоей дача стоит, бурьяном зарастает. Могли бы матери помочь, а не огурцы солить.
Тут я разулась. Стукнула одной кроссовкой о стену, потом второй, и вошла на кухню с ведром.
– Яблоки будете? – спросила я. – Белый налив, последний в этом году.
Свекровь посмотрела на ведро так, как смотрят на чужую собаку в лифте.
– У меня от кислого давление, – сказала она и пошла надевать плащ, хотя чай в её чашке ещё дымился.
Гена вышел её проводить. В прихожей она что-то шепнула ему на ухо, и он кивнул.
Когда за ней закрылась дверь, муж вернулся, взял из ведра яблоко, покрутил его и положил обратно.
– Ты слышала? – спросил он.
– Всё, – сказала я. – Про приходящих тоже.
– Лид, не бери в голову. Это она от одиночества.
– А про дачу тоже от одиночества?
Гена пожал плечами и ушёл к телевизору. Яблоко, которое он покрутил, так и осталось лежать сверху.
В четверг в семь вечера в дверь позвонили. Гена был на ночной смене.
На пороге стояла свекровь в бежевом плаще. Сухая, хотя дождь шёл с обеда и под окном у меня разлилась лужа по щиколотку.
– Гены нет, – сказала я.
– Знаю. Я к тебе.
Она прошла на кухню не разуваясь и села на Генин стул.
– Двумя автобусами к тебе добиралась, – сообщила она. – На такси у матери теперь денег нет.
Я поставила чайник. Свекровь вынула из сумки стопку конвертов, перетянутую аптечной резинкой, и разложила их по столу веером.
– Три кредитные карты и кредит. Почти девятьсот тысяч. Банки звонят каждый день, я уже трубку не беру.
– Откуда столько? – спросила я.
– Жить на что-то надо. Пенсия смешная, а я привыкла по-человечески.
По-человечески у Тамары Ильиничны означало такси до рынка, маникюр раз в две недели, санаторий весной и осенью и подарки внукам, сыновьям Риты, младшей сестры Гены. Подарки Рита выбирала сама и всегда подороже.
– Продавай дачу, – сказала свекровь. – Долги сами себя не закроют.
Чайник зашумел и выключился.
– Это папина дача, – сказала я.
– Папе твоему она уже ни к чему. А я живая.
– Продавать я её не буду.
– Будешь. Сын у матери один.
У неё в сумке зазвонил телефон. Свекровь глянула на экран и сбросила. Телефон зазвонил снова, она промахнулась пальцем и вместо отбоя включила громкую связь. Мужской голос сказал на всю кухню:
– Женщина, вы зонт в машине оставили. Белый «Солярис», я у подъезда ещё стою. Выйдете?
Свекровь нажала отбой и посмотрела на меня так, будто таксиста подослала я.
– Двумя автобусами, значит, – сказала я.
– Не твоё дело, на чём я езжу.
Я налила ей чаю. Руки у меня были спокойные, и это меня саму удивило.
– Тамара Ильинична, у вас трёшка в центре. Вы сами Гене жаловались, что одна в трёх комнатах. Продайте её, купите однокомнатную. Разницы хватит на все долги, и ещё останется.
Свекровь положила ладонь на конверты.
– Ты меня из моего дома выгоняешь?
– Я предлагаю продать вашу квартиру. А не мою дачу.
– Вот, значит, как. – Она поднялась. – Ну смотри. Я сына так настрою, что он тебе сам чемодан соберёт. Мать он послушает. А ты ему никто, приходящая.
Я достала телефон и открыла банк. Дополнительную карту к своей зарплатной я выпустила пять лет назад, когда у свекрови скакало давление и она месяц не выходила из дома. На лекарства и продукты. Гена тогда сказал, что я у него золото. Последний год с этой карты уходило тысяч по двадцать в месяц, и аптек среди покупок почти не попадалось.
Я нашла её карту и нажала «Заблокировать».
– Вашу карту я закрыла, – сказала я. – Лекарства буду привозить сама, по рецептам.
– Ты что сделала?
– Закрыла. Такси с моей зарплаты больше не ездит.
Свекровь сгребла конверты в сумку. Один упал под стол, она не стала его поднимать.
– Вечером Гена узнает, какая ты есть, – сказала она уже из прихожей.
Дверь хлопнула. Я достала конверт из-под стола: «Требование о досрочном возврате задолженности». В окно было видно, как свекровь садится в белый «Солярис», а водитель держит над ней её же зонт.
Через сорок минут позвонил Гена. Со смены, откуда он не звонит никогда.
– Ты зачем маме карту заблокировала? – спросил он вместо «привет».
***
Утром Гена пришёл со смены серый, сел на кухне и даже куртку не снял.
– Мама до двух ночи звонила, – сказал он. – Говорит, ты её из квартиры выгоняешь и лекарства отобрала.
– Лекарства я ей в субботу отвезу, по рецептам, – сказала я. – А из квартиры я никого не выгоняю. Я предложила её продать.
– Лид, это одно и то же.
– Нет. Выгнать – это когда идти некуда. А ей есть куда, в однокомнатную.
Он потёр лицо ладонями. На тыльной стороне руки темнела полоска машинного масла, которую он не отмыл после смены.
– Слушай, а может, правда продадим? – сказал он. – Ты туда одна ездишь, я раз в сезон. Закроем маме долги, и все успокоятся.
– Ты знаешь, сколько там долгов?
– Ну, тысяч двести. Может, триста.
– Девятьсот, – сказала я. – Три кредитки и кредит.
Я положила перед ним конверт, который свекровь оставила под столом. Гена прочитал и долго держал листок за самый угол, будто тот был горячий.
– Она мне говорила, что так, по мелочи, – сказал он.
– Гена, в субботу она сидела вот на этом стуле и объясняла тебе, что мать – главная женщина, а остальные приходящие. Я приходящая двадцать четыре года. Твою маму по врачам вожу, когда ты на смене. Окна ей мою. А теперь я должна отдать папины яблони, чтобы главная дальше ездила на такси.
– Ты всё слышала.
– Всё. И как ты промолчал, тоже.
Гена сидел и смотрел в листок. Потом встал, поставил чашку в раковину и ушёл спать, так ничего и не ответив. Куртку он снял уже в комнате: я слышала, как она упала мимо стула.
Через час позвонила Рита.
– Лид, в воскресенье у мамы, к часу, – сказала золовка без всяких «здравствуй». – Будем решать всей семьёй. И мальчишек моих в субботу на дачу возьмёшь, как договаривались? Им там яблоки собирать нравится.
– Возьму, – сказала я.
Сама не знаю, почему сказала «возьму». Двенадцать лет так говорила, и сейчас вырвалось по привычке.
В воскресенье мы поднялись к свекрови на третий этаж старого дома в центре. Потолки у неё под три с половиной метра, в большой комнате пианино, на котором никто не играет с девяностого года, и люстра с хрустальными подвесками, которые Гена раз в год моет в тазу.
Рита уже сидела за столом и ела котлеты. В прихожей стоял её пакет: кабачки, которые мальчишки вчера увезли с моей дачи вместе с двумя вёдрами яблок.
Свекровь села во главе стола. Перед ней лежали те же конверты, только уже без резинки.
– Значит, так, – сказала она. – Либо Лида продаёт дачу, либо ты, Гена, берёшь кредит на себя и закрываешь мои. Ты мужчина, тебе дадут.
– Мам, мне пятьдесят два, – сказал Гена. – Мне дадут лет на семь, и я буду отдавать половину зарплаты.
– А я тебя растила не за половину зарплаты.
– Ген, ну мать же одна, – сказала Рита и потянулась за третьей котлетой. – Лид, ну что тебе этот участок? Шесть соток бурьяна. Там же нет ничего.
Я посмотрела в прихожую, на пакет с кабачками. Рита моего взгляда не заметила.
– Это всё она, – сказала свекровь и кивнула на меня. – Раньше ты матери ни в чём не отказывал. А теперь она тебе в уши поёт.
Гена молчал. Я считала подвески на люстре и на двенадцатой сбилась.
– Мам, – сказал он наконец. – Кредит я брать не буду. И дачу Лидину продавать никто не будет. Продавай квартиру. Купишь однокомнатную рядом с нами, я сам всё перевезу.
За столом стало так тихо, что было слышно, как у соседей сверху крутится стиральная машина.
– Гена, ты что, мать на старости лет из дома выставляешь? – сказала Рита. – Мать одна, Гена. Одна.
Свекровь повернулась ко мне всем телом, вместе со стулом.
– Добилась своего? Приходящая. Пришла, натворила и уйдёт, а мне потом жить.
– Хоть карту маме разблокируй, – сказала Рита. – По-человечески.
– Нет, – сказала я и встала. – Карту не разблокирую. А приходящая сейчас уходит. Гена, я внизу, в машине.
Я спустилась во двор и села за руль. Пять минут во дворе никого не было. Потом из подъезда вышел Гена, без пакета котлет, которые ему всегда давали с собой, сел рядом и сказал:
– Поехали.
Через две недели свекровь позвонила ему и сухо сообщила, что вызвала риелтора. Мне она не звонила.
***
Трёшку продали к концу ноября, а в середине декабря мы перевозили свекровь в студию на девятом этаже новой высотки, через два квартала от нас. Двадцать два метра, кухня вдоль стены и окно во весь проём.
Стенку и чешский хрусталь Рита забрала себе ещё на прошлой неделе. «В студию всё равно не влезет», – объяснила она маме. Сама она приехала к двенадцати, когда грузчики уже заносили коробки, постояла в дверях и уехала: спина.
Свекровь сидела на единственном стуле посреди коробок и смотрела в окно.
– Конура, – сказала она.
– Новый дом, лифт, поликлиника во дворе, – сказал Гена со стремянки, прилаживая карниз. – И мы рядом.
– Остаток я на вклад положила. На год, – сообщила она. – Буду жить на проценты, как люди.
Я вынула телефон, открыла приложение и добавила новый адрес в платежи.
– Коммуналку за студию я поставила на свою карту, – сказала я. – Автоплатёж. Пусть будет вам на новоселье.
Гена слез со стремянки и наклонился ко мне.
– Зачем? – спросил он тихо. – У неё же вклад.
– Чтобы никто не говорил, что мы её в конуру сдали и забыли, – сказала я.
Свекровь спасибо не сказала. Она протянула мне ключ на зелёной ленточке и листок, вырванный из блокнота.
– Запасной тебе, – сказала она. – Раз ты у нас теперь главная по лекарствам. По средам будешь привозить вот это.
На листке её ровным почерком было написано: творог, кефир, хлеб бородинский, кофе в зёрнах, сыр с плесенью, оливки. Я взяла ручку с подоконника и при ней вычеркнула последние три строчки.
– Творог, кефир и хлеб привезу, – сказала я. – Кофе, сыр и оливки – с процентов.
Свекровь поджала губы и отвернулась к окну. Ключ я повесила на свою связку, между ключом от дачи и почтовым.
В начале февраля она позвонила Гене в шесть утра и не смогла договорить: кашляла. Через час скорая увезла её в больницу с пневмонией.
В больнице она пролежала десять дней. Выписали её слабой: до магазина она дойти не могла, до ванной добиралась, держась за шкаф.
Я взяла на работе две недели за свой счёт. Утром варила дома бульон, к девяти была у неё, мыла пол, грела, мерила температуру и записывала в тетрадку, что сказала врач из поликлиники. Вечером после смены приходил Гена и сидел с матерью час.
– Пересолила, – говорила свекровь про бульон и съедала всё до дна.
По телефону она рассказывала подруге, что невестка ходит, а толку от неё никакого. Говорила при мне, не понижая голоса.
На второй неделе я позвонила Рите.
– Рит, с понедельника мне на работу, – сказала я. – Утром мама уже сама до кухни доходит, а после обеда ей нужен кто-то рядом. Сможешь хоть через день у неё посидеть?
– Лид, ну никак, – сказала золовка. – У Тёмы олимпиада, у меня квартальный отчёт. Наймите сиделку.
– Сиделка у нас три тысячи в день.
– Сколько? Три тысячи в день? Это же грабёж, – сказала Рита. – И вообще, зачем маме чужой человек? Ты же рядом живёшь, тебе удобнее. Мать одна, Лид, не чужая.
– Давай я сиделку оплачу, – сказал вечером Гена. – На две недели хватит, я посчитал.
– Не надо, – сказала я.
Отказалась я не из-за денег. Я знала, что потом свекровь расскажет всем подругам, как невестка сдала её чужой тётке за деньги, и не хотела давать ей ещё и это. С понедельника я стала уходить с работы в обед, а начальница стала со мной здороваться сквозь зубы.
В четверг свекровь уснула после обеда, а я взялась за подоконник. За месяц на нём выросла стопка писем: рекламу я складывала в пакет, квитанции в ящик стола.
Последним лежал конверт из банка, уже вскрытый. Внутри было письмо: «Ваша кредитная карта с лимитом 150 000 ₽ готова к использованию». Дата выпуска стояла 14 января. Через месяц после переезда.
Под письмом была сложена распечатка. Санаторий в Кисловодске, двадцать один день, заезд 14 апреля. Внизу мелким шрифтом: «Оплачено банковской картой, 17.02». Последние четыре цифры сходились с номером из письма. Семнадцатого февраля я варила ей бульон.
Свекровь спала за ширмой, приоткрыв рот. На тумбочке рядом с ней стояли таблетки, которые я утром купила на свои деньги.
Я сфотографировала оба листка, сложила их как было и положила обратно в стопку. Потом домыла подоконник.
До Восьмого марта оставалось десять дней.
***
На Восьмое марта мы приехали к ней с тюльпанами и тортом. Свекровь уже ходила сама, накрасила губы и приколола брошку с гранатами, которую надевает на все праздники, сколько я её знаю.
Рита поздравляла маму по видео. Телефон стоял, прислонённый к сахарнице, и с экрана Рита махала нам из своей кухни, где за её спиной висели шары.
– Риточка, ты одна у меня про праздник никогда не забываешь, – сказала свекровь в экран.
Гена резал торт и молчал. Белые тюльпаны он полдня искал по цветочным: мама любит только белые.
– А ты сидишь при ней, как телок, – сказала свекровь, не поворачиваясь к сыну. – Квартиры я из-за неё лишилась. Это она тебя против матери настроила, всем говорю и тебе скажу. Мать – главная женщина в жизни мужчины, Гена. – Она посмотрела на меня. – А ты приходящая.
– Мам, Лида тебя месяц выхаживала, – сказал Гена.
– За это ей спасибо. А сына она у меня забрала.
Я встала, взяла с подоконника стопку писем, нашла банковский конверт и распечатку и положила их на стол рядом с тортом.
– Кредитку вы открыли в январе, – сказала я. – Через месяц после переезда. А в феврале, пока я варила вам бульон, на ней уже стояла путёвка в Кисловодск. На двадцать один день.
Гена взял распечатку. Читал он долго, шевеля губами, как читает инструкции к станку.
– Ты по моим бумагам лазила? – спросила свекровь.
– Пыль вытирала, – сказала я.
– Ой, мам, у меня что-то связь, – сказала Рита с экрана. Картинка застыла с её открытым ртом, а потом погасла.
– Мам, – сказал Гена. – А вклад на что?
– Вклад трогать нельзя, проценты сгорят. Это мой вклад.
Я открыла приложение банка, нашла платёж за студию и нажала «Отключить». Потом повернула телефон экраном к свекрови.
– Платёж за вашу квартиру я отключила, – сказала я. – С апреля коммуналку платите сами. С процентов.
Я сняла со связки ключ на зелёной ленточке и положила его на распечатку.
– И ключ, – сказала я.
– Гена, ты видишь? – Свекровь хлопнула ладонью по столу, и тюльпаны качнулись в банке. – Вот она какая. Это она тебя настроила. Она.
Гена встал и надел куртку.
– Лекарства я тебе буду заказывать с доставкой, – сказал он. – Звонить буду по воскресеньям. Приезжать пока не буду.
– Приползёшь, – сказала свекровь. – Оба приползёте.
Гена спустился греть машину. Я задержалась на площадке девятого этажа у окна, застёгивая пальто. Внизу маленький Гена смахивал рукавом снег с лобового стекла и всё не садился. Я прижалась лбом к холодному стеклу и стояла так, пока у меня не перестали дрожать колени. Двадцать четыре года меня держали за приходящую, а ушла я сама, и ключ мой остался лежать у неё на столе.
***
Прошло два месяца. По воскресеньям в одиннадцать Гена звонит матери и разговаривает на балконе минут десять. Потом ещё стоит там, хотя курить бросил три года назад.
Коммуналку свекровь платит сама. Лекарства ей привозит курьер, Гена заказывает их в четверг вечером, по списку из поликлиники.
Сама свекровь в Кисловодск не поехала: без Гены, сказала, до поезда с чемоданом не доберётся. Путёвку переоформили на Риту: не пропадать же. В семейном чате Рита выложила фотографию у колоннады, с бумажным стаканчиком нарзана. Свекровь поставила под ней три сердечка и написала: «Хоть кто-то в этой семье отдохнул».
Я ничего не написала.
В декабре у свекрови закрывается вклад. «Вот тогда и поговорим», – сказала она Гене в прошлое воскресенье, и он вернулся с балкона позже обычного.
Может, с ключом я и перегнула.
В субботу я отвезла на дачу пустое ведро и повесила его на сучок старой яблони, которую сажал папа. К августу оно мне понадобится.
