Роман не встал, когда я вошла.
Он сидел во главе стола, на своём всегдашнем месте, и смотрел, как я ставлю у порога больничную сумку. На столе горели две свечи и стояли мои парадные тарелки с золотым ободком.
– Ну здравствуй, Лара, – сказал муж. – С выпиской тебя.
– Ты даже не обнимешь? – спросила я.
Он развёл руками, будто извинялся за тесноту на кухне, и кивнул на стул напротив. Я разулась и села. Последние два месяца, в областной клинике, я его не видела: он не приезжал, звонил по вечерам и говорил, что в депо завал.
– Ешь, – сказал Роман. – Сам готовил. Полдня у плиты простоял.
Я пошла мыть руки и по дороге выбросила в ведро бахилы, которые так и лежали у меня в кармане с больницы. В ведре лежали три пластиковых лотка с наклейками кулинарии «Сдобная», которая у нас на первом этаже.
Я ничего не сказала. Человек старался, пусть и так.
– Налей мне, будь добра, – сказал он, когда я вернулась. – Ты ближе сидишь.
Бутылка стояла у его локтя. Я налила ему вина, себе – клюквенного морса, и подняла стакан.
– За то, что я дома, – сказала я.
– За то, что ты здорова, – ответил Роман и выпил не чокаясь. Поставил рюмку на скатерть и посмотрел мне прямо в глаза. – Лара, я ухожу. Сегодня.
– Куда, в ночную? – не поняла я.
– К другой женщине. Её зовут Кристина.
Я засмеялась. Мне показалось, это у него такая неудачная шутка, вроде тех, которыми он смешил меня в больнице перед процедурами, чтобы я не плакала.
– Я не шучу, – сказал он ровно, будто читал по бумажке. – Десять месяцев я жил в больничном коридоре. С пакетами, с термосом, с твоими анализами. Мне пятьдесят шесть, я тоже хочу пожить. Она здоровая. Весёлая. С ней можно на море, а не в очередь к врачу.
– Ты подождал, пока меня выпишут, – сказала я. – Чтобы я хоть домой своими ногами дошла.
– Чтобы по-человечески. Не в палате же тебе такое говорить.
Он достал телефон и положил передо мной экраном вверх. На экране было открыто заявление о разводе, заполненное до последней строчки.
– Тебе осталось подтвердить на Госуслугах, – сказал он. – Общих детей нет, делить нечего. Через месяц разведут.
– Нечего? – переспросила я.
– Квартиру продадим, деньги пополам, – сказал муж. – Половина моя, ты знаешь. Покупателя я сам найду.
Эту двушку мы взяли двенадцать лет назад в ипотеку и закрыли её только позапрошлой весной. Я ночами шила чужие свадебные платья, чтобы гасить досрочно, а Роман брал сверхурочные в депо. В документах так и стояло: по половине на каждого.
Телефон у него в руке зазвонил. Он посмотрел на экран, потом на меня и нажал «ответить», не убавив звук.
– Ромочка, ну ты где? – засмеялся в трубке женский голос, звонко, на всю кухню. – Я тут уже вся извелась!
– Скоро, – сказал Роман. – Минут через сорок.
Он отключился и положил телефон рядом с тарелкой. Свечи потрескивали. Я сидела над магазинным оливье, которое он полдня строгал, и не могла вспомнить, как дышат.
– И принеси мне из спальни синюю сумку, будь добра, – сказал он. – Чтобы мне лишний раз не вставать.
Будь добра. Второй раз за вечер.
Я ушла в спальню и сама сняла сумку с антресоли. Сложила в неё, не разбирая, бритву, зарядку от телефона, две пары носков и три рубашки, которые я ему когда-то шила. Застегнула молнию до упора и поставила сумку в прихожей, у самой двери.
– Вот, – сказала я с порога кухни. – Одна сумка. Остальное получишь через суд.
– Лара, какой суд? Мы же взрослые люди.
– Квартиру ты не продашь, – сказала я. – Я в ней живу и жить буду. Хочешь свою половину – судись.
Он долго смотрел на меня из-за стола. Я ждала, что он начнёт доказывать, что ему положено по закону. Он это любил: по вечерам спорил с телевизором про законы и всегда побеждал.
– Как скажешь, – сказал Роман и взял телефон. – Рит, забери меня. Да. Прямо сейчас.
– А своя машина что? – спросила я. – Под окном же стоит.
– Я выпил, – сказал Роман. – Рита отвезёт.
Золовка приехала через двадцать минут. Поднялась к нам на четвёртый этаж пешком, потому что лифт в тот вечер опять встал между этажами, поздоровалась, глядя в пол, и сама взяла сумку. Глаза у неё были красные.
– С выпиской, Лара, – сказала Рита. – Ты хорошо выглядишь.
Роман поднялся из-за стола, только когда сестра уже стояла в дверях. Опёрся о столешницу обеими руками, постоял так и пошёл к выходу, на меня не глядя. По лестнице он спускался боком, держась за перила, и на каждой площадке останавливался.
К здоровой и весёлой торопится, подумала я, а идёт как старый дед.
Я закрыла за ними дверь, задула свечи и сложила золотые тарелки обратно в коробку. Утром я позвонила дочери и попросила найти слесаря, который меняет замки.
***
Слесарь пришёл в девять утра, Полина – следом, с пакетом горячих пирожков и таким лицом, будто у нас праздник.
– Наконец-то, – сказала дочь, пока слесарь сверлил дверь. – Мам, я его четырнадцать лет терпела только ради тебя. Отчим – он и есть отчим.
– Он меня десять месяцев по больницам возил, – сказала я.
– А ты его до этого сколько лет кормила и обшивала? Квиты. – Полина обняла меня за плечи. – Ты своё отболела, мам. Теперь живи.
Слесарь отдал мне три новых ключа с синими пластиковыми головками. Один я сразу сняла с кольца и протянула дочери.
Полина подержала ключ на ладони и посмотрела в сторону зала.
– Мам, а можно мы с Тимуром к тебе? Мы за однушку на Садовой половину зарплаты отдаём. А ты после больницы одна, тебе тяжело. Я и в магазин, и полы. Мы в зале поживём, на диване, ты нас и не заметишь.
– Живите, – сказала я. – Чего ему пустовать.
В субботу позвонила Рита.
– Лар, Рома просил зимнюю куртку и инструменты из кладовки, – сказала она в трубку. – Я подъеду?
– Подъезжай.
Куртку я сложила в пакет, пока Рита ехала. Инструменты стояли в кладовке, как он их оставил: оранжевый кейс с перфоратором, шуруповёрт, ящик с ключами и головками, циркулярная пила в чехле. Он собирал это двадцать лет, по одной вещи с каждой премии, и не давал даже соседу снизу.
Рита поднялась, запыхавшись, взяла пакет и потянулась к оранжевому кейсу.
– Не трогай, – сказала я. – Куртку бери. А железо пусть сам приезжает и забирает.
– Лара, он не приедет.
– Значит, не нужно.
Я подняла кейс с перфоратором – он оказался тяжелее, чем я думала, – и понесла вниз. Рита шла за мной по лестнице и твердила мне в спину, что так нельзя, что это его руки, что он без своего железа никто. Я сделала три ходки. Поставила всё у мусорных баков, рядом с чьей-то тумбочкой без дверцы, и вытерла ладони о джинсы.
– Пусть Кристина ему новые купит, – сказала я золовке. – Здоровая, весёлая. Заработает.
Рита постояла у баков, будто хотела что-то сказать, потом села в машину и уехала. Пакет с курткой она увезла, а к кейсу так и не прикоснулась.
К вечеру у баков было пусто. У нас во дворе ничего не залёживается.
Ночью я открыла на телефоне заявление о разводе и нажала «подтвердить».
В ЗАГС за свидетельством я пошла через месяц, в майский четверг, одна. Сотрудница в очках сверила мой паспорт и спросила, будет ли бывший супруг.
– Не знаю, – сказала я.
– Он может получить своё отдельно, – сказала она. – Многие так делают, ничего страшного.
Роман не пришёл. Ни в тот день, ни потом он не позвонил, не написал и не прислал юриста делить квартиру. Покупателя, которого он собирался сам найти, я тоже так и не увидела.
– Даже судиться не стал, – сказала Полина за ужином, накладывая Тимуру макароны. – Видать, Кристина при деньгах. Повезло тебе, мам. Квартира целая, а он сам отвалился, как короста.
– Повезло, – согласилась я.
Тимур промолчал, как молчал всегда, и попросил добавки.
Вечером они ушли в кино. Я села на кухне на его место, во главе стола, и положила перед собой свидетельство и новый ключ. В квартире было тихо, и эта тишина принадлежала мне вся, от прихожей до балкона, до последней полки в кладовке. Я сидела, пока за окном не зажглись фонари, и смеялась одна на пустой кухне, вслух, как девчонка.
Утром я пошла в ателье к Валентине Петровне и попросила себе вторую смену.
***
К октябрю над дверью ателье на Заводской висела новая вывеска с моей фамилией.
Валентина Петровна уезжала к дочери в Краснодар и продала мне дело целиком: две машинки, оверлок, отпариватель и договор аренды до конца следующего года. Я взяла на это потребительский кредит и позвала двух швей с закрывшейся фабрики. Летом мы шили выпускные платья, в августе – форму для гимназии, и домой я приходила, когда во дворе уже горели фонари.
– Лариса Сергеевна, вы как заведённая, – сказала мне Тоня, старшая из швей, когда я в третий раз за утро переложила лекала. – Отдохнули бы хоть в воскресенье.
– Отдохну, когда кредит закрою, – сказала я.
Полина по вечерам ворчала, что я похудела, что мне ещё рано так пахать, что я прячусь в работе. Я отвечала, что ни от кого не прячусь и Романа давно забыла. И почти сама в это верила.
В ту же неделю в ателье зашла Нина Аркадьевна, наша постоянная заказчица, укоротить пальто. Пока я подкалывала подол булавками, она разглядывала себя в зеркале и говорила про всё подряд.
– А вашего-то я весной видела, – вдруг сказала она. – Романа. В поликлинике на Пушкинской, у хирурга. С палкой ходил, еле-еле.
– Обознались, – сказала я и воткнула булавку. – Он весной на море уехал.
– Может, и обозналась, – сказала Нина Аркадьевна. – Очки-то я тогда дома забыла.
Тоня подняла голову от машинки, посмотрела на меня и снова уткнулась в шов.
– Палку ему, значит, Кристина купила, – сказала я, когда за заказчицей закрылась дверь. – По горам его таскает, наверное.
Тоня ничего не ответила.
В среду пришёл заказчик – высокий мужчина за пятьдесят, хотел пальто из серого драпа к зиме. Я снимала мерки и на автомате записала в тетрадь: плечи как у Ромы, пятьдесят второй, рост сто восемьдесят два. Зачеркнула «как у Ромы» и написала поверх цифрами.
К пальто нужны были роговые пуговицы. В нашем фурнитурном их не оказалось, и после работы я поехала в большой гипермаркет на объездной.
Риту я узнала издалека, по красному пуховику. Она стояла в отделе товаров для дома и вертела в руках тапочки – мужские, тёмно-синие, на липучках, сорок пятого размера. В тележке у неё уже лежали резиновый коврик для ванны и белый поручень в упаковке.
– Рита, – сказала я.
Она вздрогнула и бросила тапочки в тележку.
– Лара. Здравствуй. А я вот свёкру.
– Твой свёкор в Анапе на винограднике с утра до ночи, – сказала я. – Ему поручни в ванной ни к чему.
Рита взялась за ручку тележки и попыталась её развернуть. Я поставила ногу на колесо.
– Сорок пятый – это у Ромы, – сказала я. – Я ему четырнадцать лет обувь покупала. И липучки он терпеть не может, всегда шнурки.
– Лар, отпусти. Я обещала.
– Кому обещала?
Рита посмотрела на поручень, потом на меня и вдруг опустилась на нижнюю полку стеллажа, между вёдрами и швабрами.
– Не могу я больше, – сказала она. – Полгода молчу. Нет никакой Кристины, Лара. То есть Кристина есть – это моя соседка по даче, Кристинка. Я её попросила позвонить в тот вечер и посмеяться погромче. Она потом неделю у меня прощения просила.
Пакет с пуговицами выскользнул у меня из пальцев, и они раскатились под стеллаж.
– В феврале он поехал на дачу сбросить снег с крыши бани, – сказала Рита. – Один. Сорвался. Позвоночник. Пока ты лежала в области, он лежал у нас в городской больнице. А тебе звонил из палаты и рассказывал про завал в депо.
– Почему мне никто не сказал?
– Потому что он запретил. Врачи сказали: нужна операция, а будет ходить или нет – никто не обещает. Он мне тогда в палате сказал: «Она десять месяцев по коридорам сидела. Второй раз я её туда не посажу». И придумал этот ужин.
– Лотки из «Сдобной», – сказала я.
– Он у плиты стоять не мог, какое там полдня. Я его за стол посадила за час до тебя, чтобы ты не видела, как он садится. Он мне потом сам рассказал, что даже бутылку тебе передать побоялся – думал, уронит. И сумку поднять не мог, поэтому я её несла.
Я вспомнила, как он спускался по лестнице – боком, держась за перила, с остановкой на каждой площадке. Как я стояла в дверях и думала про старого деда.
– Операцию ему сделали через неделю после того ужина, – сказала Рита. – По полису, бесплатно, очередь как раз подошла. Потом три недели бесплатной реабилитации в больнице. Лето он у меня пролежал, а с августа он в платном центре в Сосновке, там с ним каждый день занимаются. Девять тысяч в сутки.
– Девять тысяч? – переспросила я. – В сутки? Да за такие деньги в Кисловодске в санатории живут.
– В Кисловодске его на ноги не ставят. А там ставят, каждое утро по два часа. – Рита вытерла нос варежкой. – Машину он продал. Серую, на которой тебя по больницам возил. Денег хватит до ноября. А потом он собрался в Ольховку, в мамин дом. Там печка, вода из колонки и туалет во дворе. А он пока на ходунках.
– Почему он за квартиру не судился? – спросила я. – Он же сам сказал: продадим, половина его.
– Не нужна ему была никакая продажа. Это он для тебя сказал, чтобы ты его возненавидела побыстрее. – Рита подняла на меня мокрые глаза. – Перед операцией он попросил отвезти его к нотариусу. Написал завещание. Свою половину квартиры – тебе. Сказал: если что пойдёт не так, пусть ей хоть делить ни с кем не придётся.
– А инструменты? – спросила я. – Он знает, куда я их дела?
– Знает. Сказал – правильно сделала. Ему они больше не понадобятся.
Я опустилась на колени и стала собирать пуговицы из-под стеллажа, все до одной, по одной. Мне надо было чем-то занять руки, иначе я бы закричала прямо там, между вёдрами и швабрами. Полгода я шила, считала, закрывала кредит и гордилась тем, что забыла его. А он в это время учился заново стоять, и считал не пуговицы, а шаги.
Рита сидела на полке и смотрела, как я ползаю по полу.
– Адрес дай, – сказала я и поднялась.
– Лар, ты только не жалей его, – сказала золовка. – Он жалости не вынесет. Он и меня-то к себе через раз пускает.
***
Дома я рассказала всё в тот же вечер, на кухне, при Тимуре.
Полина слушала молча, не перебивая, а потом отодвинула тарелку.
– Красиво врал, – сказала дочь. – Только он тебя всё равно бросил, мам. С враньём, с благородством, но бросил. Решил за тебя, как за маленькую.
– Он меня от себя спасал.
– А ты теперь его спасать собралась? – Полина встала из-за стола. – Ты своё отболела, мам. Ты год по палатам, полгода по ночам за машинкой. Тебе жить надо, а не таблетки ему по часам раскладывать.
– На той неделе я его заберу, – сказала я. – Ему нужен зал. Там светло, и до ванной три шага.
Тимур поднял голову от тарелки. Полина посмотрела на мужа, потом на меня.
– Понятно, – сказала она. – Значит, мы съезжаем.
– Поля, я тебя не гоню.
– Ты не гонишь, ты просто ставишь в зал кровать для отчима. – Голос у неё сел. – Ты сама его выставила, сама его железо на помойку снесла, а теперь сама обратно тащишь. А мы где-то между.
Возразить мне было нечего, и я не стала. В четверг Тимур вынес их сумки к машине, а Полина положила свой ключ на тумбочку в прихожей. Обнять меня на прощание она не захотела.
В субботу утром я сняла Полинин ключ с тумбочки, сунула его в карман и пошла к такси. На площадке третьего этажа меня окликнул сосед снизу, Геннадий Петрович.
– Лариса Сергеевна, погодите. – Он вынес из своей квартиры оранжевый кейс и поставил его на ступеньку. – Это Романа Ильича. Я тогда с баков забрал, думал, выбросили, раз такая вещь лежит. А теперь говорят, он возвращается. Пусть забирает. Чужое мне ни к чему.
– Кто говорит? – спросила я.
– Да весь подъезд. Ваша дочь в четверг, когда вещи грузила, на всю лестницу объясняла.
Я взяла кейс за ручку. Он был всё такой же тяжёлый.
– Остальное тоже у вас?
– Пилу Колька из второго подъезда взял, а ящик с ключами не знаю кто. – Геннадий Петрович развёл руками. – Двор у нас такой, сами знаете.
Я поблагодарила его и занесла кейс обратно в кладовку, на старое место.
Реабилитационный центр в Сосновке стоял в сосновом лесу, за высоким зелёным забором. Рита ждала меня у ворот, в том же красном пуховике.
– Лар, ты подумай ещё, – сказала она, пока мы шли по дорожке к корпусу. – Ты не обязана его забирать. Приезжай по субботам, вози котлеты. Я ещё на месяц денег займу, а там видно будет. Все так делают, и никто тебя не осудит.
Это было разумно. Полина вернулась бы, зал остался бы залом, а я была бы хорошей бывшей женой, которая навещает по выходным. Только согласиться я не смогла. Не из жалости. По субботам – это опять его решение: где ему лежать одному и когда мне можно приходить. Хватит с меня его решений.
– Веди, – сказала я.
В зале пахло резиной и хлоркой. У дальней стены, между двумя параллельными брусьями, стоял Роман, а молодой инструктор в синей форме придерживал его за пояс.
Я не сразу его узнала. Он похудел так, что старая футболка висела на нём мешком, и отпустил седую бороду. Он шёл по брусьям, переставляя руки, а ноги переставлял так, будто каждую надо было уговаривать.
– Ещё два, Роман Ильич, – сказал инструктор. – Не халтурим.
Роман поднял голову и увидел меня в дверях.
Ноги под ним подломились. Я не помню, как пересекла зал. Помню только, что подхватила его под руку раньше инструктора и что он оказался лёгким, страшно лёгким для своего роста.
– Уходи, – сказал Роман мне в плечо. – Рита, зачем ты её привезла.
– Рита ни при чём, я сама приехала, – сказала я. – Стой. Ты стоишь, я держу. Вот и стой.
Инструктор подставил сзади стул, и Роман сел, тяжело дыша. Я осталась стоять над ним.
– Полдня у плиты, говоришь? – сказала я на весь зал. – Лотки из «Сдобной» в ведре лежали, Рома. Сверху. Кристина твоя – Ритина соседка по даче, ей до сих пор стыдно за тот смех. Половину квартиры ты на меня завещанием отписал, а сказать мне в глаза не смог. Машину продал, на которой меня возил. А я твой перфоратор у баков оставила и радовалась.
Инструктор отвёл глаза. Рита стояла у дверей и вытирала щёки варежкой.
– Ты десять месяцев по коридорам сидела, – сказал Роман. – Я не хотел, чтобы ты опять там сидела. Из-за меня.
– А меня ты спросил? – сказала я. – Ты за меня один раз решил. Хорошо решил, складно, со звонком и смехом. Теперь моя очередь.
Рита показала мне его палату. На тумбочке у кровати лежали таблетки в коробочке по дням недели, очки и связка ключей с деревянным брелоком – от маминого дома в Ольховке. Я сунула ключи себе в карман пальто.
Когда я вернулась в зал, Роман уже стоял у брусьев, держась за них обеими руками.
– Отдай ключи, – сказал он.
– Не отдам. В Ольховку ты не поедешь. Печку ты там топить собрался? С ходунками? Воду из колонки носить? – Я взяла его ладонь и положила в неё Полинин ключ с синей головкой. – Замок я в апреле поменяла. Это твой. Выписка в пятницу, я тебя заберу.
– Ты не имеешь права так решать.
– А ты имел?
Он молчал и смотрел на ключ.
– Женщина, ему в ванной поручень нужен, – сказал инструктор. – И коврик, чтоб не скользил. Без этого не отпущу.
– Рита уже купила, – сказала я.
Роман посмотрел на сестру, и Рита развела руками, совсем как он тогда за столом.
– Прости меня, Лара, – сказал он тихо.
– Не прощу, – сказала я. – За Кристину не прощу. Встанешь – тогда и будешь отвечать. Долго будешь.
***
В пятницу лифт, слава богу, работал, и на четвёртый этаж Роман поднялся в кабине, держась за поручень.
Прошёл месяц. В зале стоит его кровать у окна, в ванной – белый поручень, который Рита купила тогда в гипермаркете. По утрам Роман ходит по коридору на ходунках от кровати до кухни, а я считаю шаги вслух, как тот инструктор. Оранжевый кейс стоит в кладовке, Роман его пока не открывает.
Полина на мои сообщения отвечает одним словом и в гости не приходит. Свой ключ она назад не попросила.
Расписаться заново Роман предлагал два раза. Оба раза я сказала: встанешь – поговорим. В марте ему к хирургу, там скажут, будет он ходить без палки или нет. Может, Полина и права, и я опять живу по коридорам.
Вчера я вернулась из ателье поздно, и Роман встал мне навстречу. Без ходунков, держался за край стола, долго, но встал.
