– Большую комнату отдадим Ксюше с Данилкой, им вдвоём нужно место. Тебе с Вадиком хватит маленькой спальни, вы всё равно только ночуете, – сказала Тамара Ильинична и провела ладонью по подоконнику, будто проверяла, хорошо ли я его покрасила.
Я стояла в дверях с ведром воды. Хотела домыть полы в сенях, пока не стемнело.
– Тамара Ильинична, этот дом принадлежит мне. Почему вы распоряжаетесь комнатами?
Она повернулась не сразу. Посмотрела на меня так, как смотрят на продавщицу, которая неправильно отсчитала сдачу.
– Мариночка, не начинай. Вадик сказал, что вы всё обсудили.
Вадим ничего со мной не обсуждал. Он сидел на крыльце и листал телефон, и, когда я вышла с ведром, даже не поднял головы.
Дом в Красном-на-Волге остался мне от родителей. Папа умер осенью двадцатого года, мама полтора года спустя, в феврале двадцать второго. Летом того же года я получила у нотариуса свидетельство о праве на наследство: на дом с участком и на их двухкомнатную квартиру в Костроме. Квартиру я продала. Дом продать не смогла. Там прошло моё детство, там папа своими руками собрал веранду, там мама сушила на чердаке мяту.
Дом был старый, бревенчатый, с просевшим углом и печкой, которая дымила внутрь. Три года я его поднимала. Деньги от продажи квартиры положила на отдельный вклад и тратила только оттуда. Нижние венцы, крыша, газ, окна, проводка. Каждое лето я брала отпуск и ехала туда с перчатками, а по выходным с весны до осени возила в багажнике мешки со штукатуркой.
Вадим приезжал, но по-своему. Привозил друзей, мясо, складной мангал. Однажды обещал выкопать траншею под водопровод, выкопал метр и сказал, что нанимать надо профессионалов, а он не экскаватор. Траншею докопали двое ребят из соседней деревни, я заплатила им двенадцать тысяч.
Зато родственников он звал охотно. Сестра Ксения приезжала с сыном на всё лето двадцать пятого. Тамара Ильинична гостила по две недели и каждый раз увозила банки с моими огурцами. Я не возражала. Мне казалось, что так и выглядит большая семья: шумно, тесно, зато все вместе. Своих детей у нас не случилось, и чужой смех в доме я долго принимала за подарок.
А этим летом, в июне, мы с Вадимом переехали в дом насовсем. Съёмную двушку в Костроме сдали обратно хозяйке. Я работаю провизором в аптеке, перевелась в местную, на Советской. Вадим ездит в город на автобусе, он мастер на складе стройматериалов.
И вот сентябрь, суббота, и свекровь делит мои комнаты.
Вечером я дождалась, пока она уйдёт к соседке за рассадой, и села рядом с мужем на крыльце.
– Что ты пообещал матери?
– Ничего я не обещал. – Он поскрёб ногтем экран. – Ксюхе тяжело, ты же знаешь. Развелась, ипотека, Данька в седьмом классе, ему нормальная школа нужна.
– Здесь школа хуже, чем в Костроме.
– Зато воздух.
Он встал и ушёл в дом. Разговор кончился, так ничего и не начавшись.
Через неделю пришла машина. Я возвращалась со смены и издали увидела у калитки белую «Газель». Двое грузчиков курили, третий звонил по телефону.
– Хозяйка? Доставка, «Мебель-Град». Шкаф-купе, диван угловой, кровать подростковая. Заказчик Ковалёва Ксения Андреевна, адрес ваш.
Я взяла у него накладную. Бумага была тёплая, нагретая в кабине. Шкаф двухметровый, по размерам как раз под стену в большой комнате. Я эту стену сама выравнивала.
– Я не принимаю, – сказала я.
– Так оплачено же.
– Значит, везите заказчику.
Грузчик пожал плечами и полез в кабину. Я стояла у калитки, пока «Газель» не скрылась за поворотом на трассу.
Ксения позвонила через двадцать минут.
– Марин, ты чего творишь? Я за этот диван шестьдесят восемь тысяч отдала!
– А почему он едет в мой дом?
– Потому что мы переезжаем. Вадик сказал, с первого октября. Я квартиру уже на продажу выставила.
Я не сразу нашла, что ответить. Ксения продавала квартиру. Значит, это не на лето и не до весны.
– Ксюша, я ничего об этом не знала.
– Да ладно. – Она помолчала, и голос стал тише. – Он сказал, ты не против. Сказал, что дом наполовину его, потому что ремонт на общие деньги.
Вот тут я впервые испугалась по-настоящему.
Наследство не делится при разводе, это я знала. Но про ремонт я где-то читала, что если в личное имущество вложены общие деньги и оно от этого сильно подорожало, суд может признать его совместным. А я все три года работала, получала зарплату. Зарплата в браке общая. Если Вадим скажет, что крышу мы перекрыли с моей зарплаты, как я докажу обратное?
Ночью я лежала в маленькой спальне. Ту самую, которую мне милостиво оставили. В большую мы с Вадимом так и не перебрались после ремонта, он говорил, что там холодно от окон, хотя окна стояли новые. Теперь я понимала, почему он не торопился. Комнату держали свободной.
Со стороны мужа доносилось ровное дыхание. Его телефон лежал на тумбочке и дважды за ночь мигал. Номер не определялся.
Утром я спросила:
– Кто тебе звонит по ночам?
– Спам. Банки предлагают кредиты.
– В три часа ночи?
– Роботам всё равно, сколько времени.
Он поцеловал меня в висок и ушёл на автобус. Это был его старый способ: нежность вместо ответа. Раньше он работал.
В обед я отпросилась у заведующей и поехала в Кострому, к юристу. Женщину звали Нелли Рашидовна, её контора сидела на втором этаже над салоном связи. Я выложила на стол всё, что успела собрать утром: выписку из ЕГРН, свидетельство о наследстве, договор продажи родительской квартиры, выписку по вкладу.
– Деньги от продажи квартиры шли на отдельный вклад, и с него вы оплачивали ремонт?
– Да. С зарплатной карты почти ничего, разве что краску по мелочи.
– Договоры с подрядчиками, чеки есть?
– В коробке из-под обуви. Мама так хранила квитанции, и я привыкла.
Нелли Рашидовна впервые улыбнулась.
– Тогда спокойно. Квартира досталась вам по наследству, деньги от её продажи тоже ваши личные. Если ремонт оплачен с них, увеличение стоимости дома произошло не за счёт общих средств. Муж может заявить что угодно, но доказывать придётся ему. Своим трудом он, как я понимаю, тоже не вкладывался.
– Метр траншеи.
Она засмеялась, но тут же стала серьёзной.
– Прописан он у вас?
– Нет. Он прописан у матери, в её однушке на Давыдовском.
– Это хорошо. Тогда вопрос только в том, что он им наобещал и зачем.
Зачем. Вот этого я и не понимала.
В автобусе домой я перебирала то, что видела за последний год и не придавала значения. Весной Вадим продал свою «Ладу», сказал, что машина жрёт деньги, а до работы есть автобус. Тамара Ильинична летом обмолвилась, что «квартиру пока сдаёт хорошим людям», и, когда я спросила, кому, сменила тему на помидоры. Ксения дважды звонила Вадиму при мне и оба раза говорила про какой-то срок.
Сложилась одна картинка, некрасивая, но понятная. Вадим решил уйти. Подселить родню, чтобы мне стало невыносимо, потом развестись и потребовать долю за «вложения», а мать с сестрой, уже обжившиеся в доме, будут свидетелями, что он тут «всё делал».
Дома меня ждала Тамара Ильинична. Она приехала без звонка, своим ключом. Ключ я дала Вадиму, Вадим, видимо, сделал копию.
– Ты зачем Ксюшину мебель развернула? – Она даже не поздоровалась. – Девочка плакала.
– Девочке сорок четыре года.
– Сорок четыре, а одна, с ребёнком. А ты в своём доме как барыня. Мы ведь тоже сюда вложились, Марина. Не одна ты.
– Чем вы вложились?
Она поджала губы.
– Это ты у мужа спроси.
И ушла курить на крыльцо, хотя никогда не курила при мне. Я поняла, что спрашивать у мужа бесполезно. Он скажет «спам» или «потом».
Я решила проверить, что он говорил им без меня.
Вечером позвонила Ксении сама.
– Ксюш, давай без Вадима поговорим. Только ты и я. Приезжай в субботу.
Она приехала одна, Даню оставила у подруги. Мы сидели на веранде, я налила ей чай с маминой мятой, и она долго молчала.
– Он сказал, что вы обе согласны, мама и ты. Что ты просто стесняешься сказать вслух.
– Я узнала в прошлую субботу. От твоей мамы. Про мебель от грузчиков.
Ксения поставила чашку на блюдце.
– Тогда я вообще ничего не понимаю. Он мне в июле сказал: продавай квартиру, гаси ипотеку, остаток пусть лежит, Даньке на учёбу. Жить будете у нас, места много, мама тоже переедет, она свою однушку продала.
– Продала? Она говорила, что сдаёт.
– Продала ещё в марте. – Ксения посмотрела на меня с удивлением. – Ты не знала? Она Вадику деньги отдала. На дом.
В этот момент на веранду упала тень. Вадим вернулся раньше, чем обещал. Стоял в дверях с пакетом хлеба.
– О, девочки секретничают.
– Вадик, ты маме деньги вернёшь? – спросила Ксения прямо.
– Какие деньги? Они в доме. – Он кивнул на крышу. – Вот они, над головой.
Ксения встала, пробормотала, что ей пора, и уехала. А я осталась с мужем и с ощущением, что пол подо мной снова просел, как тот угол до ремонта.
– Вадим. Сколько мама тебе дала?
– Слушай, это наши с ней дела.
– Это мой дом, и ты сказал ей, что её деньги в моей крыше.
– Наш дом. – Он положил хлеб на стол. – Мы в браке десять лет, Марина. Я тоже тут живу. Не забывай, что у меня и права есть. Будешь упираться, я подам на раздел, и посмотрим, что суд скажет про твой ремонт.
Он сказал это спокойно. И вот это спокойствие напугало сильнее крика. Значит, он готовился.
Два дня я жила как на вокзале. Он приходил, ел, уходил в большую комнату звонить. Тамара Ильинична прислала мне сообщение: «Первого числа приедем с вещами, не позорь сына перед людьми». Ксения молчала. Мебельный магазин написал, что повторная доставка назначена на тридцатое сентября.
В четверг я открыла коробку из-под обуви и разложила чеки на столе в большой комнате. По годам, как мама учила. Двадцать третий: фундамент, венцы. Двадцать четвёртый: газ, договор с газовой службой, пусконаладка котла. Двадцать пятый: кровля, металлочерепица, бригада Сидорова. Двадцать шестой: окна, проводка. Каждая сумма сходилась со списаниями по вкладу. Итого за три года семь миллионов сто сорок тысяч. На вкладе осталось триста восемьдесят.
И ни одного рубля Тамары Ильиничны. Его просто некуда было вложить.
Куда же тогда ушли её деньги?
Я вспомнила ночные звонки с неопределённого номера. Вспомнила проданную «Ладу». И вспомнила, как в апреле Вадим обрадованно сказал за ужином, что «закрыл наконец одну историю с Серёгой». Серёга был его партнёр по автосервису, который они открыли в двадцать втором и закрыли через год с долгами. Вадим тогда уверял меня, что долги на Серёге.
В пятницу, тридцатого, я позвонила Тамаре Ильиничне и попросила приехать вместе с Ксенией. Сказала, что надо решить с комнатами до переезда. Она приехала довольная, решила, что я сдалась. Вадим вернулся с работы и застал всех на веранде.
На столе лежала коробка с чеками, выписка по вкладу и выписка из ЕГРН.
– Тамара Ильинична, – сказала я. – Сколько вы дали Вадиму?
Она посмотрела на сына. Сын смотрел в окно.
– Два миллиона шестьсот, – сказала она. – От квартиры. Он обещал, что на газ и на крышу пойдёт, раз ты одна надорвалась. И что за это нам с Ксюшей отдельные комнаты, пожизненно.
Я положила перед ней договор с газовой службой.
– Газ провели в сентябре двадцать четвёртого. Оплачено с моего вклада, вот списание. А вот кровля, июль двадцать пятого, бригада Сидорова, тоже моё. Вы продали квартиру в марте двадцать шестого. Крыша к тому времени уже год стояла.
Стало так тихо, что было слышно, как у соседей стучит насос.
– Вадик, – сказала Тамара Ильинична. Не спросила, а будто позвала откуда-то издалека.
– Мам, я бы вернул. – Он наконец повернулся. – У меня с сервисом долг оставался. Серёга кредит на нас двоих брал, и банк продал долг коллекторам, они звонили, грозились на работу прийти. Я машину продал, не хватило. Ну и… Ты же всё равно сюда собиралась. Какая разница, где деньги лежат, если жить будем вместе?
– Разница в том, что их нет, – сказала Ксения.
Она сидела бледная, комкала салфетку.
– Ты мне сказал продать квартиру. Ипотеку я закрыла, а покупатель уже задаток внёс. Мне через две недели Даньку некуда везти.
Вадим развёл руками. Этот жест я видела сотню раз: когда не докопал траншею, когда закрыли сервис, когда я спрашивала про ночные звонки. Жест человека, у которого всё как-то само случилось.
– Марин, ну пусти их хоть на зиму. Ты же не зверь.
Я смотрела на него и думала, что все десять лет меня называли разумной. Разумная прикроет, разумная поймёт, разумная поделится. Он и сейчас рассчитывал, что я закрою собой его дыру. Вместо его денег, которых нет.
– Ты распределил мои комнаты, чтобы мама не спросила про свои деньги. Пока все живут под одной крышей, никто не считает, кто что вложил. Удобно.
– Я хотел как лучше.
– Тебе было лучше.
Я повернулась к Тамаре Ильиничне.
– Вы передавали деньги переводом или наличными?
– Переводом. С его же слов, на его карту. – Она достала телефон, руки не слушались, она дважды промахнулась мимо приложения. – Вот. Двенадцатое марта. Назначение: «Вадику на дом».
– Сохраните это. Это ваш долг, не мой. Нелли Рашидовна в Костроме вам объяснит, как его взыскать. Я дам телефон.
Тамара Ильинична подняла на меня глаза. Впервые за десять лет в них не было превосходства. Была растерянность старого человека, который отдал последнее и только что понял кому.
– А мы куда, Марина?
Я помолчала. Это был единственный вопрос за вечер, на который мне было трудно ответить.
– Ксюша, сделку можно отложить, если покупатель согласится. Задаток вернёшь из остатка, он у тебя на счёте, ты сама говорила. Это лучше, чем остаться с ребёнком без своего угла. А вы, Тамара Ильинична, можете пожить у Ксении, пока сын не начнёт возвращать.
– А я? – спросил Вадим.
– А ты прописан у мамы. Только у мамы теперь квартиры нет. Так что разбирайся сам.
Он засмеялся, коротко и зло.
– Ты меня из дома выгоняешь?
– Из моего дома. Собственница я, ты здесь не прописан и прав на него не имеешь, юрист мне это подтвердила. Можешь подавать на раздел. Только чеки я сохраню.
Вещи он собирал до ночи. Ушёл к Ксении, она отказать не смогла: всё-таки брат. Тамара Ильинична уехала с ними. В прихожей она задержалась и молча положила на тумбочку ключ, тот самый, сделанный тайком. Я всё равно на следующий день вызвала мастера и поменяла личинку. Кто знает, сколько копий успел наделать Вадим.
В октябре я подала на развод. Делить нам оказалось почти нечего: ни машины, ни вкладов. Вадим на заседании сказал, что претензий к дому не имеет. Видимо, тоже сходил к юристу.
Ксения отказалась от сделки, отдала покупателю задаток и осталась в своей квартире. Шкаф-купе она вернуть в магазин не смогла и поставила к себе в прихожую, где он занимает полстены. Тамара Ильинична подала на сына в суд, и он, говорят, платит. Медленно, с каждой зарплаты, но платит. Впервые в жизни сам отвечает за свою историю.
Свекровь позвонила мне один раз, под Новый год. Спросила, как дом, не дымит ли печка. Я сказала, что печку переложили ещё в двадцать третьем. Она помолчала и сказала: «Твоя мама бы тобой гордилась». И положила трубку, не дожидаясь ответа.
В большую комнату я переехала сама. Поставила туда папину этажерку и мамину швейную машинку, повесила лёгкие шторы. Окна выходят на восток, и утром солнце ложится на пол прямо поперёк свежевыкрашенных досок.
Весной я открою эту дверь на веранду и посею мяту у крыльца. Там, где она всегда росла.
Иногда самое трудное не уйти, а впервые сказать: «В моём доме решаю я».
