— Мама всю жизнь мечтала за столом с директорами посидеть, а ты у плиты свое место знай!
Яромир скрутил тугую пластиковую пробку с литровой бутылки белизны. Рука его не дрогнула. Он шагнул к распахнутым дверцам гардероба и выплеснул мутную желтоватую струю прямо на вешалки. Темно-синий бархат вечернего платья мгновенно потемнел, а через секунду по ткани поползли грязно-рыжие пятна.
— Что ты творишь? — я сделала шаг вперед, но едкий запах ударил в нос так, что перехватило дыхание. — Это платье стоит сорок тысяч.
— Хоть сто сорок! — Яромир осклабился, вытряхивая последние капли на мои шелковые блузки. — Хватит перед столичным начальством хвостом вертеть. Ты у нас птица важная, а муж на складе ящики ворочает. Посидишь дома, в хлорке, спесь собьешь.
У туалетного столика стояла свекровь, Настасья Михеевна. Ее сухие пальцы с желтыми ногтями торопливо ощупывали мою шею — точнее, мое трехрядное жемчужное ожерелье, которое она уже успела нацепить на свой полинялый люрексовый джемпер. Замок на колье был сломан еще в прошлую пятницу, и я временно скрепила звенья прочной белой шелковой ниткой, спрятав узелок за бусину.
— Настасья Михеевна, снимите колье, — сказала я. Голос звучал глухо, но ровно. — Немедленно положите на комод.
— Ишь ты, раскомандовалась! — свекровь дернула подбородком, любуясь своим отражением в трельяже. — Жалко матери бусики одолжить на один вечер? Тебе жалко, Отрадушка? У тебя этих банкетов еще сотня будет, а мне шестьдесят один год. Я на пенсии каждую копейку в кулаке давлю!
Из коридора вальяжной походкой зашел деверь, Боримир. В расстегнутой на груди рубашке, с жирным блеском на небритых щеках, он крутил в руках флакон моих французских духов за восемнадцать тысяч рублей. Нажал на распылитель трижды, обильно орошая свой воротник.
— Не реви, невестка, — хохотнул Боримир, бросая тяжелый стеклянный флакон на постель. Тот глухо стукнулся о деревянную спинку. — Яромир твой пригласительный билет в нагрудный карман убрал. Там золотым тиснением написано: «С почетным гостем». Вот матушка с Яромиром и пойдут деликатесы лопать, а я их на машине подвезу. А ты пока полы помой, тряпку в ведро макни.
— Приглашение именное, — я посмотрела мужу прямо в зрачки. — Без меня вас не пустят дальше вертушки.
— Рассказывай сказки! — Яромир похлопал себя по пиджаку. — Карточка без фотографии. Там только фамилия: «Горины». Мы с мамой — Горины. Паспорта покажем и пройдем. Директора холдинга меня в лицо знают, я им лично образцы на погрузку подавал.
— Ты подавал им ящики, Яромир. Ты кладовщик.
— Заткнись! — рявкнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Ты кем себя возомнила? Начальница нашлась! Мы с братом ради тебя на этот комбинат пошли, спины гнем за копейки, а ты нам в лицо тычешь?
— Я устроила вас туда год назад, когда вас отовсюду выгнали за пьянку.
— Замолчи, говорю! — он шагнул ко мне, сжимая пустую бутылку из-под отбеливателя так, что пластик хрустнул. — Еще слово пикнешь — я тебе всю обувь порежу. Сиди и не рыпайся. Машину я беру. Телефон положи.
Я не стала спорить. Медленно опустила руки вдоль тела, нащупала в кармане брюк смартфон и незаметно нажала кнопку боковой панели, запуская видеозапись. Затем спокойно подняла камеру и повела объективом: рыжие дыры на синем бархате, расплывшиеся лужи химиката на паркете, свекровь в моем жемчуге, Боримир, ковыряющий в зубах спичкой.
— Снимаешь? — Яромир криво усмехнулся. — Ну снимай, жалуйся мамочке своей. Поехали, мать. Нас в «Метрополе» осетрина ждет.
Они вывалились в прихожую. Загремели обувные ложки, хлобыстнула входная дверь. Замок щелкнул дважды. В квартире повисла удушливая, едкая вонь хлора.
Три мешка на балансе
Я распахнула балконную дверь настежь. Ледяной осенний воздух хлынул в комнату, смешиваясь с испарениями отбеливателя. Ткань на испорченном платье уже расползалась под пальцами, превращаясь в труху.
Короткий звонок домофона раздался ровно через десять минут.
— Кто? — спросила я в трубку.
— Отрада Всеславовна, это Лида, — послышался торопливый голос моей помощницы из заводской лаборатории. — Вы просили привезти парадный костюм из химчистки комбината и документы по утренней смене.
— Поднимайся на четвертый. Дверь открыта.
Лидия вошла в прихожую, держа в руках плотный черный чехол с одеждой и объемную кожаную папку. Едва переступив порог, она закашлялась, прижимая ладонь к носу.
— Господи, Отрада Всеславовна… Чем это у вас несет? Канализацию прорвало?
— Хлоркой, Лида. Муж решил обновить мой гардероб.
Помощница заглянула в спальню, увидела темную лужу под вешалками и застыла. Ее круглые глаза за стеклами очков расширились.
— Это… это то самое платье? Из итальянского бархата, которое вы к юбилею заказывали?
— Оно самое. Расстегивай чехол.
Лида аккуратно сняла полиэтилен. Внутри висел строгий шерстяной костюм графитового цвета — приталенный жакет с шелковыми лацканами и прямые узкие брюки. Я держала его в заводском кабинете на случай внеплановых визитов министерских комиссий.
— Вы же знали, что он на такое способен? — негромко спросила Лида, вешая чехол на ручку двери. — Зачем вы терпели все это? Сколько раз я видела, как он на складе перед рабочими вас позорил, руками махал.
— Терпела, Лида. Думала, семья.
— Какая семья? Он же вас ни во что не ставит.
— Три месяца назад, — я сняла домашний джемпер и взяла свежую белую рубашку, — на складе образовалась недостача. Помнишь? Тридцать мешков сахара экстра и тонна кондитерского жира.
— Помню, конечно. Ревизоры тогда чуть производство не остановили.
— Я тогда внесла свои деньги. Шестьдесят пять тысяч из личной премии отдала бухгалтерии под видом пересортицы. Покрыла его воровство. Пожалела. Яромир в ноги падал, клялся, что Боримир случайно накладные перепутал.
— А вы поверили?
— Нет, — я застегнула манжеты. — Не поверила. Но мне было стыдно перед генеральным директором. Я сама привела мужа на завод, сама за него поручилась перед акционерами. Признать, что он тащит с комбината мешками — значило признать, что я слепая дура.
— Вы не дура, Отрада Всеславовна. Вы просто устали.
— Он мне две недели назад заявил на кухне, — я натянула жакет и застегнула плотную пуговицу, — знаешь что? «Ты на этой фабрике с утра до ночи пропадаешь, для тебя чужие директора важнее семьи, а мать за всю жизнь дальше столовки ничего не видела». И смотрел так, будто я у него кусок изо рта вырвала.
— А свекровь при чем?
— Настасья Михеевна тридцать лет в заводской столовой котлы драила. Помои выносила, объедки за начальниками со столов убирала. Яромир с детства на это смотрел и злился. Он мне прямо сказал: «Я матери поклялся, что она за белой скатертью рядом с генеральным сидеть будет, как барыня, а не объедки доедать».
— И ради этой клятвы он залил вам вещи белизной?
— Ради этой клятвы он решил стереть меня в порошок, Лида. Чтобы освободить стул для своей матери.
Ведомость утренней смены
Лидия положила на угол туалетного столика тяжелую кожаную папку, стараясь не касаться влажных пятен на полу.
— Смотрите сами, — Лида раскрыла пластиковый скоросшиватель. — Вы просили поднять журналы учета по третьему сектору рампы за сегодня.
— Что там?
— В семь тридцать утра, перед пересменкой, машина Яромира заехала в закрытый бокс. Боримир стоял на погрузчике. Они вывезли четырнадцать мешков сырья. Семь мешков бельгийского тертого какао и семь мешков сахарозы высшей очистки.
— Это сырье для новой трюфельной линейки, — мой голос стал сухим и жестким. — Партия пришла под отчет лаборатории вчера вечером. На какую сумму?
— По заводской себестоимости — на четыреста восемьдесят тысяч рублей. Если продавать кондитерским цехам в промзоне — уйдет за триста за наличку.
— Накладная есть?
— В том-то и дело, — Лидия достала желтоватый бланк внутреннего перемещения. — Накладная фальшивая. Номер списания взят из прошлогоднего архива. А в графе «Разрешил» стоит подпись. Ваша подпись, Отрада Всеславовна.
Я взяла лист. Чернила были свежими. Росчерк неровный, с дерганым хвостиком — Яромир пытался скопировать мою подпись, которую видел на десятках премий и приказов. Охрана на заводском контрольно-пропускном пункте знала его машину и пропустила серый багажник без досмотра: начальник смены решил, что муж главного технолога везет пробы в городскую лабораторию по ее личному распоряжению.
— Они не просто украли сырье, — тихо произнесла Лида, глядя на меня снизу вверх. — Они повесили недостачу на ваш отдел. Если бы завтра утром комиссия вскрыла пломбы, вас бы вызвали к следователю.
— Не завтра, — я взглянула на настенные часы. Стрелки показывали восемнадцать сорок пять. — Банкет акционеров открывается в девятнадцать тридцать. Сертификат на три миллиона рублей генеральный директор должен вручить мне лично в двадцать ноль-ноль. Яромир рассчитывал, что я останусь дома отмывать ковры и плакать в подушку. А завтра утром он бы развел руками: мол, жена сама бумаги подписала, а меня подставила.
— Что будем делать? Звонить в полицию прямо сейчас?
— Нет. Если полиция поедет на склад в промзону сейчас, они успеют скинуть груз или заявить, что нашли мешки на дороге. Яромир сейчас уверен, что вечер принадлежит ему.
— Вы поедете в ресторан?
— Поеду. Лида, твоя машина во дворе?
— Да, старенький «Солярис» у подъезда.
— Спускайся и прогревай мотор. Мне нужно три минуты.
Я подошла к шкатулке, достала оригинальный чек и гарантийный талон на жемчужное ожерелье — покупка пятилетней давности, куплено на мою первую премию за патент по карамели. Бумаги аккуратно легли во внутренний карман графитового пиджака рядом со служебным удостоверением. Туда же отправилась флеш-карта с записью утреннего погрома в спальне.
— Отрада Всеславовна, — Лидия замялась у выхода, поправляя вязаный шарф. — А если охрана на входе поверит ему? Он же взял приглашение.
— Приглашение — это кусок плотной бумаги с позолотой, Лида. А завод строили не бумаги. Идем.
Стеклянные двери «Метрополя»
Хрустальные люстры банкетного холла заливали полированный гранит желтым торжественным светом. Около парадного входа, перед широкими стеклянными дверями с латунными ручками, гудела толпа приглашенных. Играл струнный квартет, официанты в белых перчатках разносили на подносах бокалы с минеральной водой и соком.
У турникета контроля безопасности назревал скандал.
— Я вам десятый раз повторяю, сопляки! — зычный голос Яромира перекрывал звуки скрипок. Он стоял, широко расставив ноги, в своем темном костюме не по размеру и тыкал золотистым ламинированным бланком в лицо начальнику охраны. — Это вип-пропуск! Семья главного технолога холдинга Гориной! Фамилия Горин? Горин! Читать разучились?
— Гражданин, успокойтесь, — невозмутимо отвечал старший смены, плотный мужчина с седыми висками и наушником рации. — В посадочном листе ясно указано: персональное место за столом президиума выделено на одну персону — Горину Отраду Всеславовну. И один гостевой бейдж на сопровождающее лицо. Вас трое. Предъявите паспорта.
— Какая разница, сколько нас! — вмешалась Настасья Михеевна. Она нервно теребила жемчужные нити на груди, пытаясь протиснуться под красным бархатным канатом. Ее щеки пылали густым багровым румянцем. — Я мать! Я свекровь ее родная! Отрада приболела, дома лежит, у нее давление под двести! Она сама мне билет отдала и сказала: «Идите, матушка, покушайте за мое здоровье»! Пустите немедленно, там люди на нас смотрят!
Боримир, прислонившись плечом к мраморной колонне, сплевывал зубочистку под ноги проходящим гостям и громко посмеивался:
— Да ладно тебе, командир, че ты ломаешься? Пропусти матушку, видишь, пожилой человек на ногах еле стоит. Столы ломятся, чё, тарелки для нас не найдется?
Гости в вечерних платьях начали обходить шумную троицу по широкой дуге. Кто-то брезгливо прикрывал нос платком — от Боримира за версту разило дешевым табаком вперемешку с моими селективными духами.
— Давление, говорите, Настасья Михеевна?
Я вышла из бокового служебного коридора, куда нас с Лидой пропустил дежурный администратор. Мой голос прозвучал спокойно, но в холле на мгновение стих даже гул разговоров.
Яромир резко крутанулся на каблуках. Его самоуверенная ухмылка мгновенно сползла, нижняя челюсть отвисла, обнажая неровный ряд зубов.
— Ты… — он задохнулся воздухом, судорожно сжимая пригласительный в кулаке так, что золотое тиснение согнулось пополам. — Ты как сюда доехала? У тебя же вещей нет! Ты в чем приперлась?
— В рабочем костюме, Яромир. В том самом, в котором я зарабатываю деньги, на которые ты кормишь свою родню.
— Отрада Всеславовна, добрый вечер, — старший смены охраны шагнул ко мне, прикладывая ладонь к груди. — Мы вас ждали через центральный вход. Возникла заминка. Эти граждане пытаются пройти по вашим документам.
— Я вижу, Степан Ильич.
— Отрадушка! — свекровь фальшиво взвизгнула и сделала шаг ко мне, растопырив руки для объятий. — Девочка моя, очухалась! А мы с Яромирчиком переживали, думали, совсем тебе худо! Ну слава богу, слава богу, сейчас все вместе и сядем за стол…
— Руки уберите, — негромко сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — И снимите колье.
Настасья Михеевна отпрянула, будто обожглась. Ее лицо перекосило от злобы:
— Какое колье? Это мое! Это мне покойная сестра Антонина перед смертью подарила! Фамильная вещь! Ты что, при чужих людях мать позорить вздумала?
— Застежка сломана в пятницу, — я повернулась к начальнику охраны и достала из кармана сложенный товарный чек с печатью ювелирного салона. — Временно скреплена суровой белой ниткой с двойным узлом под центральной бусиной. Степан Ильич, зафиксируйте деталь.
Охранник сделал полшага к пожилой женщине. Та инстинктивно втянула голову в плечи и прижала ладонь к шее, но плотная белая нить отчетливо белела на фоне ее темного ворота.
— Все сходится, — сухо констатировал охранник. — Гражданка, расстегните украшение добровольно.
— Яромир! — взвыла свекровь, пятясь к выходу. — Ты посмотри, что она делает! Родную мать под конвой ставит из-за стекляшек копеечных! Ты мужик или кто? Врежь ей!
Яромир дернулся вперед, глаза его налились мутной яростью:
— Ты у меня сейчас на глазах у всех директоров на колени встанешь, дрянь! Ты кого позоришь?
— Стоять на месте! — рявкнул Степан Ильич, и двое крепких парней в черной форме мгновенно заблокировали Яромира с двух сторон, заломив ему предплечья за спину.
Из центральных дверей зала показался генеральный директор холдинга, Валерий Семенович, в сопровождении двух членов совета директоров. Увидев потасовку, он нахмурился и ускорил шаг.
— Что здесь происходит? Горина, в чем дело? Кто эти люди?
— Валерий Семенович, — я подошла к директору и протянула желтую накладную и флеш-карту. — Это кладовщик Горин и грузчик Горин. Сегодня утром они вывезли со склада четырнадцать мешков элитного сырья на полмиллиона рублей, подделав мою подпись. Груз сейчас находится в гаражном кооперативе «Северный», бокс номер сто двенадцать. А сорок минут назад гражданин Горин уничтожил мое имущество химикатами и силой отобрал пригласительный билет, чтобы провести сюда свою мать в моем краденом колье.
Яромир замер. Вся его спесь, вся показушная хозяйская удаль вылетела из него разом, как воздух из пробитой шины. Лицо стало серым, землистым. Он перевел пустой, остекленевший взгляд с генерального директора на меня, потом на скрученную в руке бумажку приглашения.
— Отрада… — пробормотал он, и губы его затряслись мелкой дрожью. — Ты чего… Мы же пошутили. Мы же семья. Ты что, в полицию сдашь? Мать же пожилая… У нее сердце…
— Наряд уже вызван, — холодно отозвался Степан Ильич, глядя в экран планшета. — Машина у подъезда.
Боримир тихо, бочком, попытался протиснуться мимо кадров в сторону стеклянных дверей, но на выходе ему преградил дорогу второй наряд охраны.
— Назовите дежурному номер бокса, Отрада Всеславовна, — распорядился генеральный директор, даже не глядя на побелевшего кладовщика. — А вас, господа хорошие, я лично проконтролирую, чтобы оформили по части третьей статьи сто пятьдесят восьмой. С конфискацией всего, что успели вывезти. Пройдемте в зал, Горина. Награждение через десять минут.
Яромир не проронил больше ни слова. Он стоял, опустив плечи, глядя в полированный пол, пока охранники выводили его под локти через боковой турникет навстречу мигалкам патрульной машины. Свекровь тихо скулила, стягивая с шеи жемчуг трясущимися руками и роняя бусины на ковер.
Я не обернулась.
Чистый воздух
Новый английский замок с шестью сложными сувальдами встал в металлическую дверь спальни как влитой. Мастер закончил работу, аккуратно смел металлическую стружку в совок и протянул мне связку из пяти длинных латунных ключей.
— Проверяйте, хозяйка. Мягко идет. Изнутри вертушка, снаружи только ключом. Никакая отмычка не возьмет.
— Спасибо, — я отсчитала три тысячи пятьсот рублей наличными. — Мусор я сама выброшу.
В квартире пахло свежей краской и стиральным порошком. За три дня, пока шли допросы в следственном отделе и оформление документов на увольнение по статье всей складской смены, я вынесла на помойку весь испорченный гардероб — три больших черных мешка для строительного мусора. Туда же отправились простыни, полотенца и старые тапочки Яромира.
Телефон на тумбочке завибрировал. Звонила Лидия.
— Отрада Всеславовна, доброе утро. Вы сегодня к обеду будете?
— Буду к часу, Лида. Как там на складе?
— Поставили нового заведующего, из бывших военных. Проверяет каждый ящик по штрихкоду. Сырье из гаража изъяли, все четырнадцать мешков вернули на фабрику под акт. Следователь звонил, просил вас зайти подписать протокол оценки ущерба по вещам.
— Зайду после трех.
— И еще… — Лида замялась на полуслове. — Свекровь ваша приходила к проходной утром. Стояла у забора, плакала, просила вас позвать. Говорила, что Яромиру до суда изолятор назначили, а Боримир под подпиской. Просила забрать заявление по краже колье, мол, она не знала, что оно дорогое.
— Ты что ей сказала?
— Сказала, что приемные часы у главного технолога по четвергам, с двух до четырех, строго по предварительной записи через канцелярию.
— Правильно сказала.
Я сбросила вызов, положила телефон в сумку и вышла из подъезда. На улице стояло сухое, морозное октябрьское утро. Воздух был прозрачным и холодным, без единой посторонней примеси.
У метро, в маленькой пекарне за стеклянной витриной, пахло ванилью и свежеиспеченным слоеным тестом. Я подошла к прилавку, за которым молоденькая девушка в белом фартуке раскладывала горячие булочки.
— Мне, пожалуйста, одну плетенку с брусникой и корицей, — сказала я. — И черный кофе без сахара. В бумажный стакан.
— Сахар точно не нужен? — переспросила продавщица. — У нас тростниковый есть, очень вкусный.
— Точно. Я слишком хорошо знаю вкус сахара.
Я забрала горячий хрустящий пакет, сделала глоток обжигающего горького кофе и пошла по широкому тротуару в сторону заводской лаборатории, слушая мерный цокот собственных каблуков по сухому асфальту.
Стоило ли Отраде выносить семейный конфликт на глаза руководства холдинга и гостей банкета, рискуя собственной репутацией, или нужно было решить вопрос с мужем и свекровью дома, без огласки и вызова полиции?
