Виктор приехал с вахты в среду, привёз гостинцы и усталость. Галина разбирала его рюкзак и нашла в потайном кармане вещь, которой там быть не могло. Наутро она уже стояла у окошка судебного участка.
Рюкзак стоял посреди коридора, как чужая собака, которую впустили из жалости. От него пахло соляркой, дорожным дымом и столовским компотом, а на молнии болтался засаленный пропуск с фотографией мужа, где он выглядел моложе и злее.
Галина смотрела на него с минуту. Потом наклонилась и потянула молнию.
— Не трогай, я сам разберу, — сказал Виктор из ванной, и вода зашумела сильнее.
— Да я просто постираю.
— Потом, Галь. Дай человеку помыться.
Она отпустила молнию. Не потому что послушалась. Просто в ванной смеялся кран, а на кухне варились пельмени, и надо было следить, чтобы не разварились.
Два месяца в квартире стояла тишина, которую она успела полюбить. Артём приходил из школы, бросал кроссовки не в ту сторону, ел, что есть, и закрывался у себя с наушниками. Галина возвращалась из поликлиники, где работала медсестрой на приёме у терапевта, снимала обувь и слушала, как гудит холодильник. Ей нравилось это гудение. Оно ничего не требовало.
Теперь холодильник заглушала телевизионная возня и шаги по ламинату, тяжёлые, с пяток, как у человека, который отвык от мягкого пола.
— Мать звонила? — Виктор вышел, вытирая голову полотенцем.
Он был сухой, жилистый, ростом сто семьдесят восемь, с седой полосой над левым виском, которой весной ещё не было. Лицо загорелое только до воротника, ниже кожа белая, как у человека, который два месяца не снимал рубашку на воздухе.
— Звонила. Спрашивала, когда приедешь. Я сказала, в среду.
— Вот и приехал в среду. Чего ей ещё.
— Просила, чтобы ты зашёл.
— Зайду. В выходные.
Он сел за стол, потянул к себе тарелку, и Галина заметила, что вилку он держит иначе. Не как раньше, всей ладонью, а кончиками пальцев, будто кормил кого-то, а не ел сам. Она отвела глаза.
На тумбочке в прихожей остывал чайник из его термоса, оставленный там, где она его поставила. Старый зелёный термос с отбитой эмалью у горлышка. Он возил его на вахту десять лет и ни разу не разрешил выбросить.
— Ты чего не ешь?
— Ем.
— Чего смотришь тогда?
— Седина у тебя.
— Это от северов, — он усмехнулся. — Там не седеют, там выцветают.
Артём вышел из комнаты, вытащил из ушей один наушник и остановился в дверях. Четырнадцать лет, рост уже почти отцовский, но плечи ещё острые, как вешалка.
— Привет, пап.
— Здорово, мужик. Подрос.
— Три сантиметра. Мама мерила.
— Молодец. Привёз тебе кое-что, посмотри в рюкзаке. Сверху лежит.
Галина встала раньше, чем Артём успел шагнуть.
— Я достану. Ты ешь иди.
— Мам, я сам.
— Сядь.
Она услышала собственный голос и удивилась. Он вышел ровный, как линейка, и Виктор поднял на неё глаза. Всего на секунду. Но она эту секунду запомнила.
В рюкзаке сверху лежал пакет с оленьей колбасой и шоколадка для Артёма, большая, с орехами. Под ними форма, грязная, жёсткая от пыли, три пары носков, зубная щётка в чехле и сложенный вчетверо журнал со сканвордами. Журнал она знала. Он покупал такие на каждой станции, потому что разгадывал их перед сном, по два слова в вечер.
— Мам, ну чего ты, — Артём подошёл и забрал шоколадку. — Спасибо, пап.
— На здоровье.
Галина закрыла молнию. Рюкзак остался стоять у стены. Вещи она решила разобрать вечером, когда мужчины лягут. Так было всегда: мужчины ложатся, она стирает.
После ужина Виктор ушёл смотреть футбол. Галина мыла тарелки. Вода шла горячая, пар поднимался к форточке, и стекло запотело, а потом по нему поползла капля, длинная, как слеза.
Она подумала: надо протереть. И не протёрла.
В половине двенадцатого дом затих. Виктор уснул на диване перед выключенным телевизором, с рукой, свесившейся на пол, и Галина накрыла его пледом. Привычка. Сорок один год жизни, из них семнадцать замужем, и руки сами находили плед.
Она села на пол в прихожей и придвинула рюкзак.
Форму отнесла в ванную и бросила в таз. Носки в отдельную кучку. Куртку, синюю, рабочую, с жёлтой полосой на рукаве, перевернула и проверила карманы, как делала всегда: там бывали гвозди, мятые чеки, конфетные фантики, однажды даже ключ от чужого вагончика.
В карманах куртки ничего не было. Чисто, словно их вычистили.
Это её и насторожило. Он никогда не вычищал карманы.
Нутром почуяла. Раньше, чем успела подумать, пальцы сами пошли по подкладке, вдоль шва, к тому месту, где в рюкзаках бывает потайной карман на молнии, маленький, для паспорта или денег. Молния шла почти незаметно, под клапаном.
Галина расстегнула её.
Внутри лежали три вещи. Сложенный листок из тетради в клетку. Детская пустышка, голубая, чистая, в пакетике. И маленькая белая бирка на тонкой ленте, какие надевают младенцам в роддоме.
Она развернула ленту. Чернила на бирке расплылись от влаги, но разобрать можно было всё.
«Мальчик. Рогова. 11.04. 3 480 г. 52 см».
Часы на стене в кухне отстали на двадцать минут, и сейчас было слышно, как они идут. Тик. И ещё тик. Каждый удар отдельно.
Галина положила бирку на ладонь. Бирка была лёгкая. Как соринка.
Листок из тетради она развернула не сразу. Сначала посмотрела на пустышку. Голубая, с ушком, чистая, как будто ею ещё никто не пользовался. Или как будто её только что вымыли, чтобы привезти.
На листке было написано его почерком, косым, торопливым, с обрубленными концами: «Данила. Два года не ждать, забрать до октября. Перевод 15-го числа. Светка просила к крещению». И телефон. И адрес: Ноябрьск, улица, номер дома, квартира.
Перестало звучать всё. Остался только гул в ушах, как в раковине, если приложить её к уху.
Галина сложила листок обратно по сгибам. Ровно, чтобы острые края совпали. Положила бирку, положила пустышку, застегнула молнию на потайном кармане и сунула рюкзак на прежнее место, к стене. Руки сделали это сами, аккуратно, как делает медсестра, когда убирает использованный инструмент.
Потом она пошла на кухню и села за стол.
Не плакала. Нечем было. Слёзы, видимо, остались где-то в другой жизни, а в этой был стол, на столе клеёнка в мелкую клетку, и на клеёнке круглый след от кружки. Старый, въевшийся. Она водила по нему пальцем, пока палец не заныл.
Дата. Одиннадцатое апреля. В апреле он был на вахте. Он уехал в феврале, на два месяца, потом вернулся в конце апреля, на неделю дольше обычного, потому что «график сдвинули». Она тогда не спросила. Он привёз ей духи в круглом флаконе и сказал, что такие у них в вагончике продаёт одна женщина.
Духи стояли в ванной. Она ими не пользовалась. Не нравился запах.
— Ты чего не спишь?
Она не вздрогнула. Ни одна мышца не дрогнула. Виктор стоял в дверях кухни, босой, в майке, заспанный, и тёр лицо ладонью.
— Чай хотела.
— Налить?
— Сама.
— Ну, смотри.
Он постоял ещё немного. Взял с полки стакан, налил воды из-под крана, выпил, поставил в раковину. Стакан стукнул о металл звонко, один раз. Галина услышала, как этот звук отдался где-то под рёбрами.
— Иди спать, Галь.
— Иду.
Она не пошла. Просидела на кухне до шести. Когда в окне посерело и во дворе заорал первый петух, живший у деда из соседнего подъезда, Галина встала, умылась холодной водой, накрасила губы и посмотрела на себя в зеркало над раковиной.
Лицо было спокойное. Чужое.
В шесть сорок она разбудила Артёма. Он замычал, перевернулся на другой бок, и она села на край кровати.
— Вставай. В школу.
— Мам, ещё пять минут.
— Бутерброды на столе. Я позвоню с работы.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Тихая.
— Выспалась.
Она поцеловала сына в макушку, и от волос запахло сном и мальчишеским потом, и это почти её сломало. Почти. Но она встала, одёрнула кофту и вышла.
Виктор ещё спал. Она оделась в коридоре, чтобы не шуметь, и сунула в сумку паспорт, свидетельство о браке в прозрачном файле и свидетельство о рождении Артёма. Файл с документами лежал в шкафу на второй полке, там, где всегда. Это она сделала тоже без раздумий.
На лестничной клетке пахло кошками и сырой побелкой. На втором этаже сосед дядя Коля курил в форточку и поздоровался.
— Хозяин вернулся?
— Вернулся.
— Вот и ладно. А то ты одна и одна.
— Мне нормально, Николай Семёныч.
— Знаю, что нормально. Ты у нас железная.
Она вышла на улицу. Железная. Ну да.
Поликлиника открывалась в восемь. В половине восьмого Галина стояла у входа и звонила заведующей, и заведующая, Людмила Петровна, женщина с голосом, как у начальника цеха, сказала сначала «ты с ума сошла», потом «ладно, один день», потом «ты хоть живая?».
— Живая.
— Тогда иди, куда надо. Приём я перекрою.
Судебный участок мирового судьи находился на улице Советской, в здании бывшего техникума. Дверь с кодовым замком, коридор с бежевыми стенами, окошко с табличкой, на которой чья-то рука приписала «обеденный перерыв с 13 до 14». Очередь состояла из двух человек: старушки с папкой и мужчины в мятом пиджаке.
Галина встала третьей.
На стене висел стенд с образцами. «Образец искового заявления о расторжении брака». Она смотрела на него и читала строчки, как читают рецепт: ответчик, истец, обстоятельства, просьба. Потом вспомнила про детей. Артёму четырнадцать. Значит, подаётся мировому судье, и заседание назначат после недельного срока, и суд, возможно, даст время на примирение.
Ей не нужно было примирение.
— Вы по разводу? — сказала женщина из окошка, когда подошла очередь. Голос был усталый, привычный, без любопытства.
— По расторжению брака.
— Так и есть. Бланк возьмите. Госпошлина пять тысяч, реквизиты на стенде. Ребёнок несовершеннолетний есть?
— Есть. Сын. Четырнадцать.
— Алименты будете просить?
— Буду.
— Тогда в заявлении пропишите. И с кем будет проживать ребёнок.
— С матерью.
— Муж согласен?
— Не знаю. Он не в курсе.
Женщина впервые подняла глаза. Посмотрела поверх очков, чуть дольше, чем надо.
— Бывает, — сказала она. — Садитесь вон туда, заполняйте. Если что, подскажу.
Галина села за узкий столик, покрытый стеклом, под которым лежали выцветшие листочки с телефонами. Ручка на цепочке царапала бумагу. Она писала старательно, как в школе, выводя каждую букву. Фамилия. Имя. Отчество. Адрес. Дата заключения брака.
На слове «причина» рука остановилась.
В образце было написано: «Брачные отношения прекращены, семья распалась, дальнейшая совместная жизнь невозможна». Она переписала. Дословно. Больше нечего было добавить, и добавлять она не собиралась.
В сумке зазвонил телефон. «Нелли». Галина сбросила. Телефон зазвонил снова. Она выключила звук.
Очередь двигалась. Галина сдала заявление. Ей поставили штамп. Круглый, синий, с датой, как ставят штамп на конверт.
— Повестку пришлют, — сказала женщина из окошка. — Ожидайте.
— Спасибо.
— Не за что. Держитесь.
Она вышла на крыльцо. Воздух был острый, пахло мокрой листвой и выхлопом. Двое студентов курили у ограды и смеялись над чем-то в телефоне. Смех был лёгкий, незнакомый.
Галина достала телефон. Девять пропущенных от Нелли.
— Ты где? — Нелли ворвалась в трубку, не дождавшись «алло». — Я сегодня с утра звоню, у тебя телефон выключен, в поликлинике сказали, что ты ушла. Ты что устроила?
— Ничего.
— Галка.
— Нелли, я потом.
— Ты у меня сейчас сидишь. Адрес знаешь. У меня клиентка в двенадцать, но я её перенесу.
— Не надо переносить.
— Надо. Ты голос свой слышала?
Голос был ровный. Она только не понимала, чем он напугал подругу.
Салон Нелли находился в полуподвале, над ним висела вывеска «Локон» с оторванной буквой «Н», так что получалось «Локо». Подруга встретила её в дверях, в чёрном халате, с расчёской за ухом, ростом едва по плечо, с кудрявой рыжей головой, которую красила сама и каждый раз в новый оттенок.
— Садись, — Нелли пихнула её в кресло. — Чай будешь?
— Буду.
— Кофе?
— Чай.
Подруга налила в чашку крепкого, густого, с бергамотом, и поставила перед ней на столик между лаком и щёткой. Чашка была с цветочками, с трещинкой на ободке. Галина взяла её двумя руками, как будто иначе не удержать.
— Рассказывай.
— Я заявление подала.
— Какое заявление?
— На расторжение.
Нелли села на соседнее кресло и не крутанулась, как обычно, а замерла.
— Витька?
— Витька.
— Он тебе что? Руку поднял?
— Нет.
— Другая?
Галина поставила чашку. Вода дрогнула у края, но не пролилась.
— Ребёнок.
— Чей?
— Его. Мальчик. Родился в апреле. В Ноябрьске. Мать Светлана. Фамилия Рогова.
Нелли выдохнула сквозь зубы. Резко, как будто её ударили.
— Откуда знаешь?
— В рюкзаке нашла. Бирку из роддома. Пустышку. Листок с адресом.
— Ты с ним говорила?
— Нет.
— Как нет?
— Так. Не говорила. Вчера нашла, ночью. Утром пошла в суд. Он ещё спал.
— Господи, Галка. Это же… Ты, может, не так поняла? Может, чужая бирка? Он же не дурак, чтобы такое в рюкзаке возить.
— Он не вынул. Забыл. Или не думал, что я полезу в потайной карман.
— Ты никогда не лазила.
— Не лазила.
— А вчера полезла.
— Вчера нутром почуяла.
Нелли смотрела на неё долго, потом встала, подошла к шкафу, достала бутылку коньяка, который стоял там для клиентов на дни рождения, и налила по глотку в бумажные стаканчики.
— Пей.
— Мне на работу.
— Ты уже не на работе. Пей.
Галина выпила. Жгло. Тепло пошло по горлу вниз, и она вдруг почувствовала, как каждый мускул в спине, который она держала с ночи, начал мелко дрожать.
— Нелли.
— Тут я.
— Он же подпись мою ставил. Когда в апреле вернулся. Подпись на заявлении на ипотечные каникулы, помнишь? У нас ещё ипотека была, мы закрыли в прошлом году. Он тогда сказал, что надо закрыть быстрее, чтобы не висело. И закрыл. Я думала, молодец. А он, наверное, деньги копил. Для неё.
— Не придумывай.
— Я не придумываю. Я считаю.
— Галка, ты не считай. Ты поплачь.
— Не могу.
— Почему?
— Не знаю. Нечем.
Нелли обняла её. Крепко, по-женски, прижав к своему чёрному халату, пахнущему лаком и краской. Галина стояла, не двигаясь, как столб. А потом вдруг сказала, глядя через плечо подруги на собственное отражение в зеркале:
— А пустышка чистая была. Вымытая. Он её мыл, Нелли. Сам. Для этого мальчика.
И только тогда её накрыло. Не слезами. Каким-то сухим, лающим кашлем, от которого заболели рёбра. Нелли держала её, пока эта волна не прошла, и гладила по спине, и бормотала что-то про тварь и про все они такие.
Потом достала пакет салфеток, и они обе сморкались, как школьницы.
— Что дальше? — спросила подруга.
— Дома он.
— Идти надо.
— Идти.
— Я с тобой?
— Нет.
— Галка, я могу.
— Я сама. Это моя кухня.
Нелли промолчала. Потом полезла в карман халата, достала связку ключей и протянула.
— Мои. Если что, у меня есть диван. Артёма тоже бери.
— Не понадобится.
— Бери.
Она взяла.
Домой она шла через двор, мимо аптеки и детской площадки, где качели скрипели на ветру, как больные суставы. Время на часах показывало два. Артём в это время ещё сидел на уроках. Виктор, наверное, ел борщ, который она вчера оставила в кастрюле.
Он действительно ел.
Когда Галина вошла в квартиру, на кухне пахло разогретым борщом и чесноком, и Виктор сидел за столом, спиной к двери, в чистой клетчатой рубашке, и макал хлеб в тарелку. Рядом стоял его зелёный термос, раскрытый, с чаем.
— Явилась, — сказал он, не оборачиваясь. — Тебя на работе не было. Я звонил.
— Знаю.
— Людмила твоя сказала, что ты отпросилась.
— Отпросилась.
— Куда ходила?
Галина сняла пальто, повесила на крючок, разулась, поставила туфли на полку. Каждое действие она делала медленно, словно проверяла, что руки слушаются.
— В суд, — сказала она.
Ложка в его руке замерла. Он повернулся.
— Куда?
— В судебный участок. Заявление подала.
— Какое заявление?
— На расторжение брака.
Виктор положил ложку в тарелку. Медленно, чтобы не звякнуло. Лицо у него не изменилось, только кожа вокруг носа побелела, и он стал похож на человека, которого окунули в холодную воду.
— Ты чего, Галя?
— Ничего.
— Ты что придумала?
— Я ничего не придумывала. Я нашла.
— Что нашла?
Она молча прошла в коридор, взяла рюкзак, вернулась на кухню и положила на стол, рядом с его тарелкой. Расстегнула потайной карман. Выложила на клеёнку три вещи. Пустышку. Листок. Бирку.
Виктор смотрел на них и не двигался. В кухне стало так тихо, что слышно было, как часы на стене пропускают секунду.
— Это не то, — сказал он наконец.
— Не то?
— Не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Галя.
— Нет, ты скажи. Что я думаю? Мне интересно.
Он опустил глаза. Посмотрел на свои руки. Крупные, с въевшейся грязью в трещинах, с обгрызенным ногтем на большом пальце, и на левой руке белая полоска там, где всегда было кольцо. Кольцо он снимал на вахте. Говорил, что мешает работать.
— Он не мой, — сказал Виктор.
— Не твой.
— Он… Это Светкин. От другого. Я только помогал. Она одна осталась, того мужика Сашкой звали, он ушёл, когда узнал, а я…
— А ты привёз пустышку.
— Она просила.
— И бирку.
— Она сама дала. На память.
— И листок, где твоим почерком написано «Перевод пятнадцатого», «Светка просила к крещению».
Виктор молчал. Потом сказал уже другим голосом, глухим:
— Ты обыскивала мои вещи.
— Я стирала твою форму.
— Ты лезла в потайной карман.
— Витя.
— Что?
— Ты сейчас серьёзно?
Он вскочил. Стул отъехал назад и ударился о батарею.
— Я два месяца там пахал! На морозе! Ради вас! А ты приходишь и…
— Пока ты пахал, у тебя родился сын.
— Он не мой!
— Тогда зачем крещение?
— Потому что у него нет отца! Потому что Светка одна, она с ума сходит, у неё мать в больнице, она…
— И ты решил стать отцом. Чужому ребёнку. Втайне. Не сказав мне.
— Я хотел сказать.
— Когда?
— Когда-нибудь.
— Через два года? «Два года не ждать, забрать до октября». Что это значит, Витя? Что забрать?
Он замолчал. Потом тихо, почти шёпотом:
— Её. Светку. Забрать к нам на вахту, в посёлок, она там поваром работает. Только чтобы жильё было.
— К нам. На вахту.
— В смысле, ко мне.
— К тебе.
— Галя, пожалуйста.
Она смотрела на него и вдруг увидела, что он вовсе не так силён, как казался. Седой, усталый, в чистой рубашке, которую она сама гладила три дня назад, пока он ещё ехал домой. Сорок четыре года. Мужчина, который не мог отличить правду от удобной версии.
— Ты врёшь, — сказала она ровно.
— Не вру.
— Ты врёшь, потому что боишься. Бирка «Рогова». Не «Сашина». Не по отчеству. Ты её на память хранишь, потому что это твой сын.
— Галя…
— Не надо.
В прихожей хлопнула дверь. Послышались шаги, и в кухню вошёл Артём, в куртке, с рюкзаком, с мокрой чёлкой.
— Вы чего кричите? Слышно в подъезде.
Лица обоих повернулись к нему одновременно.
— Ничего, — сказали они хором.
Артём посмотрел на стол. На пустышку. На бирку. Мальчишка был не глупый.
— Это чьё?
— Артём, иди к себе, — сказала Галина.
— Что это?
— Иди.
— Пап?
Виктор открыл рот. Закрыл.
— Ясно, — сказал Артём. Совсем тихо, как взрослый.
Он развернулся и ушёл. Дверь в его комнату щёлкнула замком.
Ночью Галина лежала на раскладушке в кладовке. Не потому что пошла туда с вызовом, а потому что в спальне не могла дышать. Кладовка была узкая, с полками, где стояли банки с вареньем и коробки со старыми игрушками Артёма. Пахло яблоками и пылью.
За стеной, в комнате, Артём не спал. Она слышала, как он ходит. Три шага к окну. Три обратно. Как в клетке.
Виктор лежал в спальне и тоже не спал.
Когда за стеной стало тихо, она встала, босая, и подошла к двери сына. Постучала.
— Тём.
— Что.
— Можно?
— Нет.
— Тём.
— Мам, я не хочу говорить.
— Я не говорить. Я посидеть.
Пауза. Потом щелчок замка.
Он сидел на кровати, в футболке, с мокрыми глазами, обхватив колени. Над кроватью висел плакат с космонавтом, а на столе горел ночник в виде совы, подарок отца с позапрошлой вахты.
— Это правда? — спросил он.
— Что?
— Что у папы там… ребёнок.
— Я не знаю точно.
— Но ты думаешь, что да.
— Думаю.
— А он?
— Говорит, что нет.
— Врёт.
— Тём.
— Мам, я не маленький. Он когда вернулся, у него телефон всё время вибрировал. Он выходил на балкон. Он улыбался. Я думал, ты не замечаешь.
— Замечала.
— И что?
— Думала, это про работу.
Артём посмотрел на неё, и у него дрогнуло подбородок, и он отвернулся к стене.
— Ты теперь разведёшься.
— Подала.
— Из-за меня?
— Что? Нет, конечно. Почему из-за тебя?
— Не знаю. Я думал, может, надо было молчать. Что я слышал. Не надо было говорить.
— Артём. Ты ничего не говорил.
— Говорил. Один раз. Бабушке. Что папа кому-то звонит и называет «мой хороший». Бабушка сказала, что это он с коллегой. Но я… я так подумал, что это не коллега.
Галина села на край кровати. Положила руку ему на спину, тёплую, острую, как у птенца.
— Бабушка знала?
— Не знаю.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Что ты сказал. Мне надо знать, кто что знал.
Она сидела так, пока он не затих. Потом укрыла его одеялом, выключила ночник-сову и вышла. В кухне опять пахло борщом. Она налила воды в стакан и держала его двумя руками. Вода подступала к краю.
Свекровь пришла в пятницу, в десять утра, когда Галина была на работе. Об этом сообщил Артём, позвонивший после первого урока.
— Мам, бабушка у нас.
— Почему ты не в школе?
— Я в школе. Она папе звонила, он сказал ей приходить. Она уже там.
— Ясно.
Галина отпросилась на час. Людмила Петровна только махнула рукой: иди уж.
Зинаида Павловна сидела на кухне, в своём коричневом пальто, не снимая, как гостья. Семьдесят лет без двух, ростом сто пятьдесят восемь, с жёсткой седой укладкой, с платком на плечах. Перед ней стоял чай, нетронутый, и рядом на тарелочке лежали её фирменные пирожки с капустой, завёрнутые в салфетку.
— Явилась, — сказала она. — Садись.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
— Здравствуй. Садись, говорю.
Галина села. Виктор стоял у окна, спиной, и смотрел во двор, хотя там ничего не было, кроме мусорных баков и голубей.
— Ты что наделала, — сказала свекровь. Не вопросом.
— Подала заявление.
— Это я знаю. Витя рассказал. Ты бегаешь по судам, а у мужа только вернулся.
— Он вам всё рассказал?
— Что надо, рассказал.
— И про Светлану?
— Про какую?
— Про Рогову из Ноябрьска.
Виктор дёрнулся у окна, но не повернулся. Свекровь не изменилась в лице. Это Галина запомнила. Лицо у Зинаиды Павловны было неподвижное, как у человека, который давно заготовил ответ.
— Знаю, — сказала свекровь.
— Давно?
— С лета.
— С какого?
— Прошлого. Когда она сказала ему, что в положении.
Галина молчала. В голове что-то щёлкнуло, как выключатель.
— Вы знали с прошлого лета.
— Он мне сам рассказал. Плакал. Взрослый мужик, а плакал. Я ему сказала: решай сам. Но семью не ломай. У тебя жена и сын.
— А ребёнок?
— Ребёнок не виноват. Помогать надо. Я ему так и сказала. Помогай, но тихо. Женщины такое не прощают.
— Женщины.
— Не прощают, Галя. А мужчины должны уметь молчать, чтобы дом стоял.
Галина смотрела на пирожки. Салфетка с вышивкой, красной ниткой, по краю. Зинаида Павловна вышивала её сама.
— Я вам две недели назад варила суп, — сказала она. — Когда у вас давление было. Приезжала три раза за неделю. Вы мне ни слова не сказали.
— А что говорить?
— Что у вашего сына есть другой сын.
— Он мне внук, — сказала свекровь, и голос её впервые дрогнул. — Тоже внук. Понимаешь? Я не могу его не любить, он ни в чём не виноват. Но и тебя я люблю. Всю жизнь тебя любила как дочь. Поэтому я и просила: не рушь. Не надо.
— Вы просили его не рушить. А меня не спросили.
— О чём?
— Хочу ли я жить в доме, который стоит на молчании.
Свекровь отвернулась к окну. Сухие пальцы теребили край платка.
— Все так живут.
— Не все.
— Все, Галя. Твоя мать тоже.
— Моя мать ушла от отца, когда мне было восемь, и ни разу об этом не пожалела.
— И осталась одна.
— С дочерью.
— Это одно и то же?
— Нет, — сказала Галина. — Это не одно и то же. С дочерью не одна.
Виктор наконец повернулся.
— Мам, хватит. Галя, давай по-человечески. Я всё исправлю. Я сегодня же ей позвоню, скажу, что больше не могу. Деньги буду переводить, как положено, по закону, через суд, если надо. Но жить буду здесь.
— Через суд, — повторила Галина.
— Алименты. Я оформлю отцовство, если ты хочешь, чтобы всё было честно.
— Ты только что говорил, что он не твой.
— Я…
Он замолчал. Лицо покраснело от лба до шеи.
— Витя, — сказала она тихо. — Ты сейчас сам себя слышишь?
— Я хочу сохранить семью.
— Какую? Ту, где у тебя два дома? Или ту, где мать знала, а жена нет?
— Я хочу, чтобы ты осталась.
— Я не осталась бы, даже если бы ты ничего не сделал.
— Что?
— Я нашла бирку в среду. А ушла бы раньше. Ещё когда ты кольцо снимал на вахту.
— Это при чём?
— Не знаю. Просто так вдруг сказалось.
Зинаида Павловна встала. Пальто на ней было застёгнуто на все пуговицы, и она пошла к двери, держа спину прямо.
— Пирожки оставлю, — сказала она. — Артёму.
— Спасибо.
— Подумай, Галя. Это не прощение, это жизнь.
Дверь закрылась. Галина просидела на кухне ещё минуту, глядя на салфетку с красной вышивкой, потом встала и ушла на работу.
На лестнице у неё затряслись колени, и она присела на ступеньку между вторым и третьим этажом, и сидела, пока не прошло.
В субботу Виктор ушёл с утра. Куда, не сказал. Вернулся к обеду с пакетом из «Магнита», в котором лежали курица, картошка и пачка её любимого чая, того самого, с чабрецом.
— Я приготовлю, — сказал он.
— Не надо.
— Хочу.
Она не стала спорить. Ушла в кладовку, закрыла за собой дверь, села на раскладушку и принялась перебирать коробки со старыми игрушками Артёма. Просто чтобы руки были заняты. Красная машинка с отломанным колесом. Плюшевый медведь, у которого вытерлось левое ухо. Маленькие резиновые сапожки, жёлтые, с лягушачьими глазами.
Сапожки она держала долго.
К вечеру из кухни потянуло запахом жареной курицы, и Артём, вернувшийся с тренировки по плаванию, потянул носом и спросил: «Кто готовит?» «Отец», — сказала она. «Странно». «Да».
Они поужинали втроём. Виктор накрыл на стол, поставил её любимые тарелки с синей каймой, налил чай и подвинул вазочку с вареньем.
— Вкусно, — сказал Артём, не поднимая глаз.
— Старался.
— Вижу.
— Мам, ты будешь?
— Буду.
Она ела. Курица была суховатая, картошка недосолена, но Виктор смотрел на неё, как смотрит ученик, ждущий оценки, и она ела до последнего куска, чтобы не обидеть.
После ужина он мыл посуду. Она сидела у стола и смотрела на его спину. Широкая, с выпирающими лопатками. Футболка потемнела между ними от пота.
— Галь.
— Что.
— Я всё сделаю. Только не уходи.
— Я никуда не ухожу. Я уже в своей квартире.
— Я про суд. Забери заявление.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты не отказался.
Он закрыл воду. Повернулся с мокрыми руками.
— Отказался.
— Когда?
— Я Светке позвонил. Сказал, что всё, что вернусь в семью.
— И что она?
— Плакала.
— А ты?
— Что я?
— Ты что?
— Положил трубку.
Галина смотрела на него долго. Потом спросила:
— Как зовут мальчика?
— Данила.
— Он на тебя похож?
Виктор отвёл глаза. И этим всё сказал.
— Брови, — сказал он. — Почти на переносице. Как у меня.
— И как у Артёма.
— Да.
— Значит, у Артёма есть брат.
— Да.
Она кивнула. И вдруг ей стало легко. Не радостно, но легко, будто кто-то снял с плеч мокрое пальто, которое она носила весь день и не замечала веса.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она.
— Что?
— Что я бы, наверное, простила. Если бы ты пришёл и сказал в апреле. Заплакал бы. Сказал бы, что виноват. Я бы поругалась. Покричала. Ты бы спал на диване месяц. А потом мы бы как-то. Нашли бы выход. Ради Артёма. Ради него, — она помолчала. — Даже ради него, Данилы, чтобы он знал отца.
— Галя…
— Но ты молчал. Полгода. Ты вставал рядом со мной, ел мой суп, спал в моей кровати. И думал, как бы так сделать, чтобы я не узнала.
— Я боялся.
— Чего?
— Тебя потерять.
— А потерял из-за этого.
— Ещё не потерял.
— Потерял, Витя.
Он сел на табурет. Обмяк, как будто из него выпустили воздух.
— Что мне делать?
— Не знаю. Это ты у нас решаешь.
— Я не умею.
— Учись.
Она встала, собрала со стола тарелки, поставила в раковину, хотя он только что их вымыл бы сам.
Повестка пришла через девять дней. Заседание назначили на двадцать третье, в десять утра. Виктор получил свою копию заявления в тот же день, почтальон принесла заказное письмо, и он расписался в получении, глядя на конверт так, будто тот мог укусить.
За эти девять дней в доме изменилось всё и ничего.
Виктор спал на диване. Готовил завтраки. Вставал в шесть, чтобы отвезти Артёма на тренировку, хотя тому было сорок минут на автобусе. Приносил цветы, дешёвые, из ларька у метро, ромашки и гвоздики. Она ставила их в вазу, а через неделю лепестки подсохли по краям, и она так и не выбросила.
Нелли звонила каждый вечер. Приходила в субботу, привезла торт «Прага» и бутылку красного.
— Ты знаешь, — сказала она, наливая в бокалы, — Фаинка из салона, которая на соседнем кресле, она с юристом знакома. Хороший. Фаина Андреевна. Алиментные дела ведёт. Хочешь телефон?
— Мне нужен юрист?
— Галка, у тебя ипотека закрыта, квартира на ком?
— На нас обоих.
— Долевая?
— Общая совместная.
— Вот. Раздел будет. Может, мирно, а может, нет. Тебе лучше подготовиться.
— Он не будет делить.
— Никто не будет, пока не прижмёт.
Галина позвонила. Фаина Андреевна оказалась женщиной лет пятидесяти с низким голосом и привычкой говорить коротко. Назначила встречу на среду, в обеденный перерыв, в маленьком офисе над булочной. Кабинет был тесный, заставленный папками. На подоконнике стоял кактус, большой, с жёлтыми колючками.
— Расскажите по порядку, — сказала юрист.
Галина рассказала. Про рюкзак. Про бирку. Про суд. Про свекровь.
— Квартира приобретена в браке? — спросила Фаина Андреевна.
— Да. В две тысячи десятом.
— Ипотека?
— Закрыта в прошлом году.
— Платили из общих средств?
— Из общих. Он и я.
— Значит, делится пополам. Но если вы согласны, что ребёнок остаётся с вами, суд может учесть интересы несовершеннолетнего при определении долей. Не всегда, но возможно. Алименты на сына до восемнадцати. Двадцать пять процентов от дохода.
— А если у него другой ребёнок?
— Если отцовство будет установлено, он обязан платить на обоих. Тогда процент делится, но не по вашему усмотрению, а по закону. Это не ваша задача. Это его.
— Он говорит, что не отец.
— Это решится. Экспертизой, если Рогова подаст заявление, или добровольным признанием.
— Почему я должна об этом думать?
— Не должны. Но вам нужно знать, что решение суда о размере ваших алиментов будет зависеть и от этого. Я не пугаю. Я говорю как есть.
Галина кивнула. Рядом с кактусом на подоконнике стояла чашка с кофейным кольцом на дне, давнишним, засохшим.
— Скажите, — спросила она. — Другие женщины тоже так приходят? С бирками?
Фаина Андреевна подняла глаза.
— С разным приходят. С чеками. С переписками. С помадой в кармане. С кольцами. С пустыми шкафами. Бирка у меня была один раз, лет пять назад.
— И что дальше?
— Она потом сказала мне спасибо.
— Зачем?
— За то, что я не стала говорить ей, что всё будет хорошо.
Галина впервые за две недели улыбнулась. Тихо, одним уголком рта.
— Я тоже не люблю, когда так говорят.
— Я заметила.
К двадцать третьему числу Виктор стал серым. Худым, как после болезни. Он перестал бриться, ходил по квартире в тапках, в одной и той же футболке, и больше не пытался шутить.
Накануне заседания он зашёл в кладовку, где она спала.
— Можно?
— Заходи.
Он сел на край коробки. Коробка заскрипела.
— Я был у Светки.
— Когда?
— Вчера. Ездил. Ночным автобусом.
Галина молчала.
— Она сказала, что не будет подавать на алименты. Что сама справится. Что ей от меня не надо ничего, если я вернусь к тебе.
— Хорошо.
— Но я видел его. Данилку.
— И?
— Он на меня смотрел. Глазёнками. Как будто знал.
— Он ничего не знает. Ему полгода.
— Знает.
Его голос сорвался. Он закрыл лицо руками, и плечи затряслись.
Галина смотрела. Раньше бросилась бы утешать. Обняла бы, прижала к груди, сказала бы: ну что ты, всё будет хорошо. Теперь сидела, опустив руки на колени, как зритель.
— Витя.
— Что.
— Ты плачешь по нему или по себе?
— Не знаю.
— Подумай.
— Я уже думал.
— И?
— По обоим.
— Тогда ты ничего ещё не решил.
— Я решил! Я хочу остаться!
— Не со мной. С собой. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы не надо было выбирать. Чтобы дом стоял, и мальчик был, и мать довольна. Ты хочешь, чтобы все всё простили и ничего не изменилось.
— Это плохо?
— Это невозможно.
Он опустил руки. Лицо было мокрое и некрасивое, нос красный.
— Я не умею иначе, — сказал он. — Меня так учили. Отец. Мать. Не выносить сор. Не говорить. Терпеть.
— Терпеть мы умеем оба.
— Да.
— Вот потому я и ухожу. Чтобы перестать.
Он долго сидел молча. Потом встал и тихо вышел, не закрыв дверь. Галина лежала на раскладушке и слушала, как он ходит по квартире. Потом хлопнула входная дверь. Ушёл.
Она не пошла проверять. Не стала звонить.
Засыпала под скрип старого пола и гудение холодильника, который ничего не требовал.
Заседание длилось двадцать минут.
Мировой судья, женщина лет сорока пяти, в строгом синем костюме, с золотыми серёжками, оказалась неожиданно мягкой. Спросила, настаивает ли истец. Спросила, согласен ли ответчик. Спросила про сына.
Виктор пришёл побритый, в тёмном пиджаке, который не надевал со свадьбы дочери коллеги. Стоял, сутулясь, и держал руки по швам.
— Ответчик, вы согласны на расторжение брака?
— Нет.
— Почему?
— Я хочу сохранить семью.
— Истец?
— Настаиваю.
— Основания?
— Семья распалась. Жить вместе невозможно.
— Вы пытались примириться?
— Нет.
— Вы готовы дать срок на примирение, ответчик просит?
Галина посмотрела на Виктора. Он смотрел в пол.
— Нет, — сказала она. — Срок не нужен.
Судья записала что-то. Подняла глаза.
— Суд считает возможным предоставить срок для примирения супругов. Один месяц. Заседание откладывается на двадцать третье ноября.
— Спасибо, — сказал Виктор, и в голосе мелькнуло что-то детское.
Галина вышла в коридор первой. У окна стояла молодая женщина с коляской.
Женщине было лет двадцать девять. Светлая коса, перекинутая через плечо, худое лицо с острым подбородком, красные от недосыпа глаза. Куртка, явно с чужого плеча, широкая, цвета хаки, с вытертыми рукавами. И коляска, дешёвая, старая, с облупленной ручкой.
Галина остановилась.
Женщина обернулась. Они посмотрели друг на друга. Две секунды. Или две минуты.
— Вы Галина? — спросила та.
— Да.
— Я Светлана.
— Я догадалась.
В коляске кто-то завозился. Из-под одеяла выглянула круглая голова в голубой шапке с помпоном, и два тёмных глаза, и брови, густые, почти сросшиеся на переносице.
Галина смотрела на эти брови.
— Я не хотела приходить, — сказала Светлана. — Он меня не звал. Я сама. Узнала про суд. Хотела сказать, что не претендую.
— На что?
— Ни на что. Ни на деньги. Ни на него. Я вообще… Я не знала, что он женат.
— Не знали?
— Он сказал, что разведён. Что жена давно живёт отдельно. Что сын с ним, но жена не мешает.
Галина почувствовала, как внутри, там, где всё это время стоял холодный камень, что-то дрогнуло и качнулось.
— Когда вы узнали?
— В прошлом ноябре. Когда пришла на вахтовый вокзал, провожать, а он стоял с вами. Я издали увидела. Вы его обнимали, и вы были, — она запнулась, — вы были в зелёном пальто.
— Да. Это было в феврале. В ноябре я его не провожала.
— Тогда, значит, в феврале. Я не помню.
— Вы поняли, что он женат.
— Поняла. Но я была уже беременна.
— И что вы сделали?
— Ничего. Я растерялась. Он сказал, что всё объяснит. Не объяснил. Потом родился Данилка.
Она говорила тихо, ровно, как человек, который пересказывает заученный текст. Ладони лежали на ручке коляски. Костяшки побелели.
— Вы ему верите? — спросила Галина.
— Нет.
— А зачем приехали?
— Чтобы вы знали. Что я не враг.
Галина молчала. В коридоре хлопали двери, шли люди, у кого-то звонил телефон. Рядом на стене висел плакат: «Бесплатная юридическая помощь по четвергам».
— Хотите чаю? — спросила она вдруг.
— Что?
— Здесь за углом есть кафе. Он спит, я думаю, не помешает.
— Я не хочу вас обременять.
— Не обременяете.
Они сидели в крошечном кафе, где пахло корицей и свежими булочками, и коляска стояла между ними, как мост. Данила проснулся, посмотрел на Галину серьёзно, не мигая, и она вдруг протянула ему палец. Он вцепился. Крепко. Горячей ручкой.
— У него сила, — сказала Светлана.
— У Артёма такая же была.
— Это ваш сын?
— Мой.
— Простите.
— Не за что.
Они помолчали. Официантка поставила на стол чай, две чашки, одну с отбитой ручкой. Галина повернула её отбитой стороной от себя.
— Что вы будете делать? — спросила Светлана.
— Разводиться.
— Это правильно.
— А вы?
— Не знаю. Мать болеет. Работа вахтой. Данилку не с кем оставить. Приходится возить с собой.
— С собой? В посёлок?
— Там есть детская комната, при столовой. Нянечки. Смотрят.
— И он собирался вас туда забрать? Виктор?
— Он говорил про это. Что снимет жильё.
— «Два года не ждать, забрать до октября».
— Это не про меня.
— Про кого?
— Это он матери писал. Для неё. Чтобы она не думала, что всё так просто.
Галина подняла голову.
— Для матери?
— Для Зинаиды Павловны. Он дал мне её номер. Сказал, что она поможет с деньгами. Она и помогала. Каждый месяц. Присылала четыре тысячи.
На столе стояла чашка. Чай остыл. Галина смотрела на неё, не видя.
— Четыре тысячи, — повторила она.
— Да. Я не просила. Но она сама.
— От него?
— Нет. От неё. Она говорила: «Это не от Вити, это от меня. Ребёнок в роду».
Галина почувствовала, как руки сами нашли край столика. Пришлось убрать их на колени.
— Она знала с самого начала, — сказала она.
— Да.
— И покупала молчание.
— Я не так это воспринимала.
— А как?
— Как помощь.
— Понимаю.
В окне на углу промчалась маршрутка, дребезжа, и на мокром асфальте остались две ленты света.
— Светлана.
— Да?
— Вы можете подать на установление отцовства. И на алименты. Это ваше право. Ему не удастся отвертеться.
— Я знаю.
— Подадите?
— Не знаю. Боюсь.
— Чего?
— Что он заберёт сына. У него деньги, мать. У меня ничего.
— Не заберёт.
— Откуда вы знаете?
— Вы мать. Это сильнее.
Светлана посмотрела на неё с таким удивлением, будто никто раньше не говорил ей этого вслух.
— Спасибо, — сказала она.
— Не мне. Юристу. Я вам телефон дам. Фаина Андреевна. Скажете, от Галины.
— А вам это зачем?
— Не знаю, — сказала Галина честно. — Может, потому что мне никто не дал.
Она писала телефон на салфетке, торопливо, ручкой, которая застревала на бумаге, а Данила смотрел на неё и вдруг улыбнулся. Беззубо. Криво. Как улыбаются все младенцы мира.
Галина подняла голову, и у неё защипало в носу.
— Простите, — сказала она.
— Всё хорошо.
— Нет. Но ничего.
Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и встала.
Месяц примирения прошёл, как проходят затяжные зимние простуды: ничего не происходит, но каждый день тяжелее предыдущего.
Виктор съехал на третьей неделе. Не скандалом, а тихо. Собрал два рюкзака, оставил ключи на тумбочке и написал на листке: «У матери. Звони». Листок лежал на тумбочке рядом с ключами, и Галина разглядывала его минут десять, прежде чем убрать в ящик.
Зинаида Павловна не звонила. Ни разу. Только в конце месяца прислала Артёму смс: «Приходи в воскресенье, пирожки».
Артём зашёл на кухню с телефоном в руке.
— Мам, мне идти?
— Как хочешь.
— Я не хочу.
— Тогда не иди.
— А она обидится?
— Возможно.
— А ты?
— Я нет.
Он смотрел на неё серьёзно, сведя густые брови.
— Мам. А можно мне увидеть его? Данилу?
Галина поставила чашку.
— Можно.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Он твой брат. Это не изменится от того, что мы с папой разводимся.
— Ты не против?
— Я против многого. Но не против этого.
— Ты странная.
— Знаю.
— Нормальная, но странная.
— Я в общем и целом одна из лучших.
Артём фыркнул, и впервые за месяц в доме засмеялись. Тихо, неуверенно, как люди, которые давно не пробовали.
В последних числах ноября заседание состоялось снова.
Виктор пришёл один. Без матери. Серый пиджак на нём сидел мешком, воротник стоял колом, и он всё время трогал левую руку, где не было кольца.
Судья задала те же вопросы. Он ответил по-другому.
— Вы согласны на расторжение?
— Да.
— Основания?
— Моя вина.
— Это не обязательно уточнять.
— Нет. Я хочу. Моя вина. Я не сказал жене про ребёнка. Это неправильно. Я должен был.
Галина смотрела на судью и не смела повернуть голову.
— Суд удовлетворяет, — сказала судья. — Брак расторгнут. Решение вступит в силу через месяц. Вопросы об алиментах и проживании ребёнка стороны урегулируют отдельным соглашением или в суде.
В коридоре Виктор догнал её у лестницы.
— Галь.
— Что.
— Спасибо.
— За что?
— Что дала мне сказать.
— Я ничего не давала. Ты сам.
— Всё равно. Спасибо.
Она смотрела на него. На лице, как на старой фотографии, проступали черты человека, за которого она выходила замуж. Двадцать четыре года. Он подарил ей тогда ромашки. Дешёвые, из ларька.
— Витя.
— Что?
— Иди к Светлане.
— Что?
— К Светлане. Не потому что она ждёт, а потому что ты нужен мальчику. Не как деньги. Как отец.
— Но…
— Я не прощаю тебя. Но я хочу, чтобы Данила не рос так, как ты рос. С молчанием.
Он открыл рот, закрыл. В глазах у него стояли слёзы, и он не вытирал их, и они текли по небритым щекам.
— Я не знаю, как.
— Узнаешь. У тебя теперь два сына.
Она пошла по лестнице вниз. Не оглянулась. На втором пролёте остановилась, достала из сумки термос.
Зелёный, с отбитой эмалью. Он оставил его на кухне в тот день, когда съезжал. Не забыл. Оставил. Теперь это была её вещь.
Галина вернулась на два шага, поставила термос на подоконник лестничной клетки, где стояла чья-то банка с окурками и засохший кактус.
— Забери, — сказала она, не оборачиваясь. — Ему там пригодится. В посёлке мороз.
Виктор стоял на верхней ступеньке. Не двигался.
— Галя.
— Что?
— Ты была лучше меня.
— Нет, — сказала она. — Просто у меня был рюкзак. И молния. И я полезла.
Она спустилась на улицу. Шёл мокрый снег, первый в этом году, липкий и тяжёлый. Он садился на пальто и не таял.
Дома пахло блинами. Артём, сам, без напоминаний, стоял у плиты в её фартуке и переворачивал блин на сковороде с таким сосредоточенным лицом, что Галина невольно остановилась в дверях.
— Ты чего?
— Ничего. Хотел накормить.
— Я думала, ты не умеешь.
— Бабушка научила. В прошлое воскресенье. Я всё-таки сходил.
— Не сказал.
— Не хотел расстраивать.
— Артём.
— Мам, я не маленький. Бабушка мне всё рассказала. Что она знала, что молчала. Она плакала. Сказала, что хотела как лучше.
— И что ты ответил?
— Что понимаю. Но что ты права.
Галина сняла пальто. Повесила на крючок. Прошла в кухню. На столе лежала на тарелке стопка блинов, неровных, с тёмными краями, один порван пополам.
— Подгорел, — сказал Артём.
— Нормально.
— Ты правда ешь?
— Конечно.
Она взяла блин, свернула в трубочку и откусила. Он был солоноватый и немного сырой в середине. Лучше, чем у неё самой в его возрасте.
— Вкусно.
— Врёшь.
— Не вру.
Он засмеялся, и ей вдруг показалось, что кухня стала шире. Часы на стене всё так же отставали на двадцать минут. Она так и не поменяла батарейку. Теперь, может, и не надо.
После ужина она вышла в коридор. На тумбочке в прихожей лежала связка ключей. Её, свои. Рядом ключи Виктора, которые он оставил, уходя. Она взяла их, подержала в ладони и убрала в ящик, к его записке.
Потом пошла в кладовку, где стояла раскладушка, и принялась складывать её. Тяжело, с громким скрипом. Вынесла в коридор, прислонила к стене.
В спальне горел ночник. Постель была застелена. Её подушка лежала с левой стороны, его с правой, как лежали семнадцать лет.
Галина сняла его подушку и положила на кресло. Потом достала из шкафа старое покрывало, цветное, лоскутное, которое когда-то привезла с дачи матери и которое Виктор не любил.
Накрыла им кровать целиком.
В окне над двором светила луна, неяркая, молочная. На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которая зацвела впервые за три года, неожиданно, ни с того ни с сего, и Галина только сейчас её заметила.
Лепестки были фиолетовые. С бархатной кромкой. Совсем свежие.
Она открыла форточку, и в комнату потянуло зимней сыростью. На кухне Артём гремел посудой, мурлыча себе под нос что-то из своего плейлиста. За стеной у соседей включили телевизор.
Галина сняла обручальное кольцо, которое так и не снимала с утра в среду, когда нашла бирку. Положила его на подоконник, на край, возле горшка.
Кольцо тускло блеснуло в лунном свете.
Она не стала на него смотреть.
Она пошла на кухню, где пахло подгоревшим тестом, и сказала сыну:
— Налей мне чаю. Только заварку покрепче.
— С чабрецом?
— С чабрецом.
Он налил. Подал ей кружку, ту самую, с отбитой ручкой. Она взяла её двумя руками, и вода не подступила к краю.
В эту ночь она впервые за много лет не выключала свет в коридоре.
