– Наташа, разблокируй карту, я стою на кассе с покупками на восемьдесят шесть тысяч! – Геннадий почти кричал, и за его голосом пищал сканер. – Тут очередь, на меня люди смотрят.
Я сидела на кухне перед распечаткой, которую утром забрала в банке. Шесть листов, жёлтый маркер, карандашные пометки на полях. Кофе остыл ещё час назад.
– Это для мамы, – добавил он тише. – У неё юбилей в субботу, ты же знаешь. Семьдесят лет.
– Знаю, – сказала я. – Гена, а давай сначала ты объяснишь мне несколько переводов. Я как раз выписку смотрю.
В трубке стало тихо. Сканер больше не пищал.
Чтобы понять, почему я вообще задала этот вопрос мужу, с которым прожила двадцать четыре года, надо вернуться на три недели назад.
В нашей семье так повелось с самого начала: зарабатывала больше я. Сначала совсем немного больше, потом заметно. Я двадцать лет работаю сметчиком в проектном институте, последние восемь лет веду крупные объекты и получаю около ста сорока тысяч. Геннадий работает мастером в сервисе грузовых машин, у него выходит тысяч шестьдесят пять, в хорошие месяцы до восьмидесяти.
Квартиру, где мы живём, я купила за два года до свадьбы. Однушку на окраине Перми потом продала и с доплатой из своих же накоплений взяла двушку на Комсомольском проспекте, ещё до знакомства с Геной. Он пришёл ко мне с сумкой и инструментом. Я тогда смеялась, что приданое у него полезное.
Счёт тоже был мой. Лет двенадцать назад Гена сказал, что неудобно каждый раз просить деньги на бензин и продукты, и я оформила ему дополнительную карту к своему счёту. Его зарплата шла на его карту. Моя шла на общие расходы. Так и жили: коммуналка, продукты, ремонт, учёба сына, отпуск. Его деньги, как он говорил, «на машину и на всякое».
Я не считала это несправедливым. Мне казалось, что в семье глупо делить тарелки. Мама моя всю жизнь пересчитывала с отцом каждую копейку, и я помнила, какой холодной была у нас кухня по вечерам. Я не хотела так.
На «всякое» уходило немало. Римме Павловне, свекрови, Гена покупал подарки щедро: мультиварку, массажное кресло, путёвку в санаторий в Усть-Качку. Брату Стасу дарил то колёса, то перфоратор. Со мной это не обсуждалось.
– Наташ, ну это же мама, – говорил он, когда я однажды увидела списание на тридцать восемь тысяч в магазине техники. – Ты что, будешь мне считать, сколько я на родную мать трачу?
– Я не считаю. Я просто хочу знать заранее.
– Заранее, – передразнил он. – Как в бухгалтерии. Ты дома тоже на работе?
И я замолчала. Мне всегда было проще замолчать, чем доказывать, что я не жадная.
Три недели назад мне позвонили на работу. Женский голос, вежливый и быстрый, спросил Геннадия Сергеевича Белова и уточнил, кем я ему прихожусь.
– Женой.
– Передайте, пожалуйста, что у него просрочка по займу. Мы не можем до него дозвониться, а ваш номер указан как контактный.
– По какому займу?
Она назвала микрофинансовую компанию, про которую я слышала только по рекламе на остановках, и отключилась, ничего больше не объяснив.
Вечером я спросила Гену прямо, пока он разувался в прихожей.
– Какой ещё займ? – Он даже ботинок не дотянул, так и застыл с одной ногой. – Ошиблись они. Белов фамилия не редкая.
– Геннадий Сергеевич Белов. И мой номер.
– Наташ, мошенники сейчас так и звонят. Вытягивают данные. Ты им ничего не сказала?
Он говорил уверенно, и мне захотелось ему поверить. Но той ночью я открыла на компьютере его старую почту: пароль он не менял лет десять, и это была дата рождения его матери. В папке «Промоакции» лежали письма о графиках платежей. Три разные компании. И одна кредитная карта крупного банка с лимитом двести тысяч, почти полностью выбранным.
Я закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. Первая мысль была про Стаса.
Стас, младший брат мужа, в прошлом году прогорел с автомойкой. Римма Павловна тогда звонила Гене каждый вечер и плакала в трубку, а Гена ходил мрачный и говорил, что брату «надо помочь встать». Я тогда отказала. Стас уже дважды «вставал» на наши деньги, и оба раза ничего не вернул.
Всё сходилось. Я отказала, и Гена стал помогать брату втихую, в долг. Мне было обидно, но это хотя бы было понятно.
Наутро я заказала в банке полную выписку по своему счёту за год, с разбивкой по дополнительной карте. Не из подозрительности, а скорее от стыда за собственную слепоту: я хотела знать, сколько из моих денег ушло на чужие проблемы.
Выписку обещали подготовить через несколько дней. А в субботу к нам пришла Римма Павловна.
Она пришла без звонка, со своим ключом, который Гена ей сделал ещё при ремонте. Прошла на кухню, сняла с плеча тяжёлую сумку и сразу открыла шкафчик, где у меня стоят крупы.
– Опять гречку дешёвую берёшь, – сказала она вместо приветствия. – Генке такую нельзя, у него желудок.
– Здравствуйте, Римма Павловна.
– Здравствуй. Я по делу. – Она села и сложила руки на сумке. – Юбилей у меня через три недели. Кафе я уже присмотрела, на сорок человек. Гена сказал, ты оплатишь.
– Гена мне ничего не говорил.
– Ну вот я и говорю. – Она улыбнулась так, будто сделала мне одолжение. – Тебе же не трудно. Ты у нас обеспеченная.
Я поставила чайник, чтобы занять руки. Сорок человек в кафе выходили тысяч в сто двадцать, если не больше.
– Давайте я сначала поговорю с Геной.
– Поговори. Только не затягивай, там предоплату надо до пятницы.
Уходя, она задержалась в прихожей и как-то между делом спросила:
– А у Гены зарплату подняли, что ли? Он мне на прошлой неделе сказал, что подарок готовит дорогой. Я уж испугалась, не залез бы в долги.
Я ничего не ответила. Значит, мать про долги не знала. Значит, Стасу помогали не через неё. Это было странно, но я тогда решила, что братья просто договорились за её спиной.
Гена вечером был ласковым, принёс мне эклеры из кондитерской у метро. Сказал, что мама, конечно, перегнула с кафе, но «семьдесят лет бывает один раз».
– А займы? – спросила я.
– Опять ты. – Он отложил эклер. – Наташ, хорошо. Да, брал немного. Стасу. Он сейчас выкарабкается и всё отдаст, у него новое дело с шиномонтажом. Я не хотел тебя дёргать, ты же в прошлый раз так на него взвилась.
Он произнёс это легко, словно давно приготовил ответ. И я почти успокоилась. Почти, потому что на следующий день позвонила Стасу сама.
– Наталья? – удивился он. – Какой шиномонтаж? Я в Березниках, на вахте с февраля. Денег от Генки не видел с прошлого лета, он мне ещё сам пять тысяч должен.
Я поблагодарила и положила трубку. Стас врать не умел, это знала вся семья. Он и с автомойкой прогорел потому, что всем всё рассказывал.
Выписку я получила в четверг. Читала её на работе в обеденный перерыв, закрыв дверь кабинета.
Списания по дополнительной карте за год составили почти девятьсот тысяч. Продукты, бензин, какие-то магазины, это я ещё могла понять. Но каждый месяц, примерно пятнадцатого числа, с моего счёта по дополнительной карте уходил перевод на тридцать пять тысяч. Получатель – Виктория Андреевна Л. Иногда ещё переводы поменьше, по пять, по восемь тысяч. Ресторан на Сибирской, где мы с Геной никогда не были. Цветочный магазин, раз в несколько недель. Ювелирный, двадцать две тысячи, в марте. Мне в марте он подарил тюльпаны из ларька.
Я сложила листы и убрала в сумку. Руки не дрожали, и это меня удивило. Было какое-то пустое, тяжёлое спокойствие, будто я наконец пришла к врачу с болью, которую давно терпела.
Кто такая Виктория Андреевна, я не знала. Подумала про коллекторов, про какой-то частный долг, про риелтора. Тридцать пять тысяч ровно, каждый месяц, одного и того же числа. Так платят за что-то регулярное.
Вечером я не стала ничего спрашивать. Хватит, я уже дважды спрашивала и дважды слышала заранее приготовленный ответ.
В пятницу утром я сходила в отделение банка и написала заявление о закрытии дополнительной карты. Карта была выпущена к моему счёту, держатель счёта я, и согласия Гены для этого не требовалось. Менеджер, молодая девушка с аккуратным пучком, спросила только, не утеряна ли карта.
– Нет. Просто больше не нужна.
Потом я позвонила юристу, которого мне когда-то советовала коллега. Олег Викторович выслушал меня спокойно и сказал главное: квартира моя добрачная, на неё Гена прав не имеет, хоть сколько живи и хоть где будь прописан. Мои добрачные накопления тоже мои. А его займы, если он не потратил их на семью, при разводе за ним и останутся.
– Но доказывать, на что ушли деньги, придётся, – добавил он. – Выписку храните. Переписку, если будет, тоже.
Кафе Римме Павловне я не оплатила. Позвонила ей в пятницу сама и сказала, что подарок от нас будет, а банкет нет.
– Вот как, – сказала она после паузы. – Ну, Гене я скажу, какая у него жена.
– Скажите.
Гена узнал про карту не сразу. Он редко проверял, на чём расплачивается, просто доставал из кошелька. В субботу он уехал с утра, сказал, что за подарком маме, что выберет сам и меня не надо. Я и не напрашивалась.
А в два часа дня он позвонил с кассы.
– Какие переводы? – спросил он наконец. Голос стал тихим и осторожным.
– Пятнадцатого числа каждого месяца. Тридцать пять тысяч. Виктории Андреевне.
– Наташ, давай не по телефону. Тут люди.
– Хорошо. Тогда скажи, что ты купил маме.
– Шубу. – Он выдохнул. – Норковую, короткую. Она давно хотела. И серьги к ней.
Я посмотрела на пометку в выписке. Ювелирный, март. Двадцать две тысячи. Римма Павловна не носила серёг лет пятнадцать, у неё уши заросли, она сама мне жаловалась.
– Какой размер шубы? – спросила я.
– Что?
– Размер. У мамы пятьдесят второй. Она в своё старое пальто еле влезает.
В трубке что-то зашуршало, видимо, он отошёл от кассы. Я услышала, как продавщица громко сказала кому-то: «Сорок второй отложить?» – и как Гена торопливо ответил: «Да, да, отложите».
– Наташа, – сказал он, – это не то, что ты думаешь.
– Я пока ничего не думаю, Гена. Я спрашиваю.
Он молчал. И я вдруг поняла, что дальше спрашивать не обязательно. Ответ стоял у кассы, завёрнутый в фирменный пакет сорок второго размера.
Я отключилась. Достала телефон снова и открыла мессенджер. Виктория Андреевна Л. нашлась по номеру, к которому были привязаны переводы: в банковском приложении номер получателя видно по последним цифрам, а у Гены в старой почте лежало письмо от управляющей компании с полным номером «контактного лица» по квартире на улице Ленина. Однокомнатная, съёмная, договор аренды на имя Геннадия Сергеевича Белова. Тридцать пять тысяч в месяц.
На аватарке была светловолосая женщина лет тридцати пяти, худенькая. В серьгах, которые я узнала бы где угодно: Гена показывал мне похожие в витрине ещё весной и спросил, нравятся ли. Я сказала, что слишком дорогие.
Вот, значит, на что уходили займы. Моих денег на вторую жизнь не хватало, и он добирал в долг.
Гена приехал через час. Без пакета. Остановился в дверях кухни, посмотрел на разложенные листы.
– Шубу не взял? – спросила я.
– На мою карту не хватило.
– Понимаю.
Он сел напротив. Долго тёр лицо ладонями.
– Это недолго было, – сказал он. – Полгода. Ну, год. Я хотел закончить. Честно, Наташ.
– Квартиру на Ленина ты снимаешь с прошлого сентября. Это тринадцать месяцев. Я считать умею, ты сам говорил, что я дома тоже на работе.
Он вздрогнул, будто я его ударила, хотя я даже голос не повысила.
– И что теперь? Выгонишь?
– Квартира моя, Гена. Куплена до тебя. Ты здесь жил, потому что я так хотела. Больше не хочу.
– А мама? Юбилей в субботу. Ты хочешь, чтобы я ей сейчас это всё вывалил?
– Я хочу, чтобы ты ничего больше не вываливал на меня.
Я подвинула к нему лист, где маркером были отмечены все переводы Виктории Андреевне, ресторан, цветы и ювелирный.
– Олег Викторович, мой юрист, говорит, что эти деньги ушли не на семью. Значит, при разводе можно требовать компенсацию. И займы твои останутся твоими. Я с ними ничего общего иметь не буду.
– Юрист, – повторил он. – Ты уже и юриста нашла.
– Нашла. Ещё в пятницу.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то новое, непривычное. Кажется, впервые за двадцать четыре года он не знал, что мне ответить, потому что заготовленных ответов больше не было.
Вещи он собирал два вечера. Я не помогала и не мешала. Он звонил кому-то в коридоре, говорил вполголоса, но через стенку я слышала только интонацию: раздражённую, оправдывающуюся. Виктория, как потом выяснилось от Стаса, ждала совсем не мужчину с тремя займами и без квартиры. Через месяц Гена уже жил у матери.
Римма Павловна позвонила мне через неделю после юбилея. Я не сразу взяла трубку.
– Наташа, – сказала она, и голос у неё был непривычно тихий. – Мне Стасик рассказал. Про ту женщину. И что шуба была ей.
– Да.
– А я ведь думала, он мне. – Она помолчала. – Я тебе наговорила тогда. Про кафе.
– Было.
– Ты ключ мой сменила?
– Сменила замок, Римма Павловна. Старый ключ теперь от чего-то другого.
Она вздохнула и ничего больше не сказала. Я не стала её утешать. Не потому, что злилась, а потому что впервые не чувствовала себя обязанной.
Заявление о разводе я подала в ноябре. Гена спорить не стал: Олег Викторович показал его юристу выписку, и вопрос с компенсацией решили миром, Гена согласился выплачивать частями. Займы он гасит сам. Иногда мне пишет сын, Артём, что отец звонил и жаловался на мать, на тесноту, на долги. Я отвечаю, что это теперь его жизнь.
А я в декабре купила себе новый диван в гостиную. Синий, низкий, мягкий, такой, какой Гена называл «непрактичным». Выбирала его в магазине целый час, никуда не торопясь. На кассе продавщица спросила, на какую карту оформлять.
– На мою, – сказала я. – Других нет.
И приложила карту, которая теперь была только одна.
Она слишком долго закрывала чужие траты своей зарплатой. Но однажды поняла: семья не должна держаться на одном кошельке.
