— Я у твоей жены, Толик. Сижу на твоём месте, — сказала Женя.
Муж заговорил быстрее, но она подняла со стола фотографию, где он держал на руках нашего внука.
— А это кто?
Тишина в трубке длилась секунды три. Потом Толик сказал что-то про племянника соседей, и я не выдержала, засмеялась. Тихо, одними губами. Потому что на обороте снимка моей рукой было написано: «Дедушка Толик и Стёпа, 8 месяцев».
Женя перевернула фотографию. Прочитала. Положила трубку на стол экраном вниз, аккуратно, будто чужую посуду.
— Маргарита Павловна, — сказала она, — налейте мне ещё чаю. Я, кажется, тут надолго.
Началось всё в феврале. Толик стал задерживаться. Раньше он звонил ровно в шесть, говорил «выезжаю» и через сорок минут ставил ботинки на коврик у двери. А тут пошли совещания. По вторникам и четвергам, иногда по пятницам.
— Новый директор, — объяснял он. — Молодой, дурной. Собирает планёрки на ночь глядя.
Я кивала. Тридцать два года брака учат не спорить с первой версией. Вторая обычно приходит сама.
Она пришла через месяц в виде одеколона. Толик никогда не пользовался ничем, кроме «Лесного». А тут от его рубашки пахло чем-то цитрусовым, горьким. Я постирала рубашку и ничего не сказала.
Потом появился второй телефон. Маленький, кнопочный, дешёвый. Он лежал в кармане старой куртки в прихожей. Я нашла его случайно, когда искала перчатки. В журнале звонков был один номер, без имени.
И всё равно я молчала. Не потому что боялась. Просто хотела знать точно, прежде чем открывать рот.
Инна работала в бухгалтерии на Толиковом складе. Мы знакомы лет пятнадцать, с корпоратива, где она помогала мне нести торт до машины. С тех пор созванивались раз в два месяца, не чаще. Но когда я позвонила в марте и спросила про вечерние совещания, Инна замолчала.
— Рита, — сказала она, — у нас новый директор, да. Но он в шесть уже на парковке. Никаких совещаний после пяти нет с января.
Я ждала. Инна вздохнула.
— Есть девочка. Женя. Из нашей бухгалтерии, но она на аутсорсе, приходит два раза в неделю. Толик её встречает после работы. Она думает, что он разведённый.
— Думает?
— Рита, он ей сказал, что бывшая жена уехала к дочери в другой город. Что квартира пустая. Что он один.
Я положила трубку и минут десять смотрела на холодильник. На холодильнике магнитом держалась фотография: я, Толик, дочка Света с мужем и Стёпка на руках у деда. Январь, крещение. Толик на снимке улыбался так, будто всё в его жизни было на месте.
Вот тебе и на месте.
Я не собиралась устраивать сцен. Тридцать два года, двое взрослых детей, внук, общая квартира, дача под Калугой. Всё это не разрушишь криком в телефон. Да и не хотелось мне кричать. Хотелось посмотреть ей в глаза. И ему потом тоже.
Инна дала номер. Я написала Жене с обычного телефона: «Здравствуйте, Женя. Меня зовут Маргарита Павловна, я жена Анатолия Сергеевича. Не бывшая. Действующая. Если хотите убедиться, приезжайте. Адрес такой-то. Я буду дома в субботу после двух».
Ответ пришёл через четыре часа. Одно слово: «Приеду».
Она пришла в половине третьего. Невысокая, темноволосая, в сером пальто. Руки прятала в карманах, но не от холода. Март стоял тёплый.
— Проходите.
Женя разулась в прихожей, посмотрела на тапочки в ряд. Четыре пары: мои, Толиковы, гостевые и маленькие детские, Стёпкины, оставшиеся с последнего визита дочки.
— Это чьи? — она показала на детские.
— Внука. Восемь месяцев. Дочка приезжает по выходным иногда.
Женя сняла пальто. Руки у неё не дрожали, но нижняя губа была прикушена. Я повесила пальто на крючок и повела её на кухню.
Чайник был горячий. Я налила две чашки. Поставила сахарницу, печенье. Женя села на Толиково место, машинально подвинув его кружку с надписью «Лучший дед». Прочитала надпись и поставила кружку обратно.
— Давно?
— Что давно?
— Давно он вам про развод рассказал?
Женя посмотрела на меня, и я увидела, что злости в ней нет. Было что-то другое. Стыд, может быть. Или обида, но не на меня.
— В ноябре. Мы познакомились в октябре на складе, когда я приехала сверять накладные. Он сказал, что живёт один. Что жена давно ушла.
— Ушла, значит.
— Да. Что вы забрали дочь и уехали в Тулу.
Я усмехнулась. В Туле у меня нет даже знакомых.
— Женя, я работаю диспетчером в поликлинике на Белова. Живу здесь тридцать два года. Дочка моя в Москве, замужем. Сын в армии дослуживает. А это, — я взяла с подоконника альбом, — наша жизнь. Можете полистать.
Она открыла альбом. Свадебная фотография: я в фате, Толик в костюме, худой и счастливый. Дальше Света маленькая. Потом Илья. Новый год, дача, шашлыки, школьные линейки, выпускной дочки, свадьба Светы.
Женя листала медленно. На странице с крещением Стёпы остановилась.
— Это та же фотография, — сказала она. — Та, что на столе.
— Да. Январь этого года. Два месяца назад.
Она закрыла альбом и положила ладони на обложку. Плоско, как на стол переговоров.
Толик позвонил в четверть четвёртого. Мой телефон зазвонил на краю стола, между чашками.
— Маргоша, я сегодня задержусь. Совещание у директора. Буду к девяти.
Я не ответила. Просто протянула телефон Жене.
Она взяла. Посмотрела на экран, где высветилось «Толик», и нажала громкую связь.
— Маргоша, ты слышишь? Алло?
— Я у твоей жены, Толик. Сижу на твоём месте.
Муж замолчал. На долю секунды в трубке была только тишина. Потом заговорил быстро, путано.
— Женя, послушай, это не то, что ты думаешь, Маргарита давно, мы фактически…
Женя подняла фотографию с внуком.
— А это кто? Племянник соседей?
Ещё три секунды тишины. Потом:
— Это… послушай, давай я приеду и всё объясню.
— Объясни сейчас, — сказала я. Голос у меня был ровный, я сама удивилась. — Мы обе слушаем. Когда ты развёлся, Толик? Я, видимо, пропустила этот момент.
Он начал говорить, что мы давно живём как соседи, что брак формальный, что он собирался поговорить.
— Когда собирался? — спросила Женя. — До или после крещения внука?
Он сбился. Начал заново. Путался в датах, называл какие-то причины, зачем-то упомянул дачу. Женя слушала, прижав телефон к уху. Потом положила его на стол.
— Достаточно, — сказала она. Не мне. Не ему. Просто в воздух. И встала.
В прихожей она надела пальто молча. Я стояла в дверном проёме кухни.
— Маргарита Павловна, я не знала. Вот вам честно.
— Я вижу.
— Он мне говорил, что квартира пустая. Что вы давно не общаетесь. Что дети его не навещают.
Она застегнула пуговицу. Пальцы немного соскальзывали.
— Я ему верила. Понимаете? Он так уверенно врал, что я ни разу не проверила. Ни разу не спросила фамилию бывшей жены, не посмотрела ничего. Дура.
— Вы не дура, Женя. Он просто не предполагал, что вы сядете за один стол.
— Мне тридцать девять лет, — сказала она, — и я полгода строила планы с человеком, у которого есть внук. И кружка «Лучший дед» на кухне.
Она обулась, выпрямилась и посмотрела мне в глаза.
— Спасибо за чай. И за то, что не орали.
— Не за что.
Дверь за ней закрылась тихо. На лестничной клетке застучали каблуки. Я вернулась на кухню, села на своё место и допила чай. Он уже остыл.
Толик приехал в восемь. Не в девять, как обещал. Видимо, решил, что раннее появление всё исправит. Открыл дверь своим ключом, встал в прихожей.
— Рита, давай поговорим.
Я вышла из кухни. Он стоял в ботинках на коврике, и от него пахло тем самым цитрусовым одеколоном. В руках был пакет из магазина. Торт, наверное. Или цветы. Толик всегда думал, что проблемы решаются покупками.
— Рита, я всё объясню. Это ерунда, это ничего не значило.
— Полгода ерунды, Толик. Второй телефон. Ложные совещания. Чужая женщина, которая думала, что ты свободный.
— Ну я собирался тебе сказать…
— Что сказать? Что ты разведён? Мне тоже?
Он поставил пакет на пол. Потёр переносицу.
— Рита, ну не руби с плеча.
— Я тридцать два года не рублю с плеча. Дорубилась. Толик, собери вещи. Не сейчас, я не выгоняю тебя на улицу в восемь вечера. Завтра. Днём. Я буду на работе, тебе никто не помешает.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Квартира общая. Ты не можешь меня выставить.
— Я не выставляю. Я прошу. Поживи у мамы или у своего брата, пока мы не решим про квартиру нормально, через юриста. Я не собираюсь ничего делить на крыльце.
Толик стоял в прихожей, и впервые за тридцать два года я видела, как его уверенность трещит. Не рушится. Трещит. Как штукатурка на потолке, от которой сначала отходит один край.
— Рита, ну давай утром, на свежую голову…
— На свежую, — согласилась я. — Ты ночуешь в зале. Бельё в шкафу.
Он потоптался. Снял ботинки. Пакет с тортом остался на полу в прихожей.
Утром он собрал сумку. Две рубашки, брюки, бритва, зарядка. Кнопочный телефон из куртки забрал тоже. Думал, я не заметила. Я заметила, но промолчала. Мне уже было всё равно, что лежит в его карманах.
У двери он обернулся.
— Я позвоню вечером.
— Не надо. Когда будет что обсуждать по делу, напиши дочке. Она передаст.
Он вышел. Замок щёлкнул.
Я сняла с холодильника фотографию с крещения. Посмотрела на улыбающегося Толика с внуком на руках. Положила снимок в альбом, к остальным.
Потом протёрла стол, вымыла обе чашки и его кружку с надписью. Убрала кружку в дальний шкаф, за кастрюли. Включила радио на подоконнике.
Вечером он действительно позвонил. Два раза. Я видела, как экран загорался на тумбочке у кровати. Не взяла.
Через неделю позвонила Света.
— Мам, папа у дяди Лёши. Говорит, ты его выгнала.
— Я попросила уйти. Это разные вещи.
— Мам, что случилось?
— Спроси у него.
Света помолчала.
— Уже спросила. Он мычит.
— Вот и ответ, Светик.
Больше я про это не говорила. Ни с дочкой, ни с сыном, когда он позвонил из части. Ни с соседями, ни с Инной. Они и так всё поняли. А Толиковы поздние звонки я так и не приняла. Ни один.
