Вера открыла ноутбук, чтобы отправить отчёт, и увидела чужую вкладку. Муж забыл выйти из почты. Одно письмо, потом второе, и вся их общая жизнь за шестнадцать лет вдруг стала выглядеть иначе.
Ноутбук был ещё тёплый, хотя Вера не включала его со вчерашнего вечера. Она подняла крышку, и вместо её таблиц на экране светилась чужая почта.
На кухне шипела сковородка. Соня в своей комнате слушала что-то через колонку, и сквозь стену пробивался глухой ровный бит, похожий на чьё-то сердцебиение за дверью. Вера вытерла руки о полотенце, перекинутое через плечо, и села на табурет. Табурет качнулся на коротенькой ножке, которую Глеб обещал подпилить ещё в сентябре.
На крышке ноутбука держалась наклейка с жёлтым смешным котом. Соня прилепила её три года назад, когда Вере подарили этот ноутбук на работе за закрытый годовой отчёт. Кот облез по краю. Вера каждое утро трогала этот облезший край ногтем, сама не замечая.
Сверху в почте висело письмо от какого-то «Юридическое бюро Пахомов и партнёры». Тема: «По вашему вопросу о квартире на Садовой».
Квартира на Садовой была её. Бабушкина. Двухкомнатная, с высокими потолками и батареями, которые грели так, что зимой приходилось открывать форточку. Вера получила её в наследство за два года до свадьбы.
Она не стала открывать письмо сразу. Посмотрела на сковородку. Котлеты уже темнели по краям, и масло стреляло мелкими брызгами на плиту.
— Мам, а ужин скоро? — крикнула Соня из комнаты.
— Пять минут.
— Ты уже пятнадцать минут говоришь пять минут.
— Значит, вот теперь точно пять, — ответила Вера, и сама удивилась, как ровно прозвучал её голос.
Она встала, перевернула котлеты, убавила огонь. Вернулась к табурету. Курсор мигал над словом «Входящие», и Вера смотрела на этот мигающий палочку так долго, что экран успел потускнеть.
Что там может быть? Глеб иногда помогал знакомым с документами. Может, спрашивал за кого-то. Может, кто-то с работы хотел купить жильё в их районе и просил узнать. Может.
Она тронула тачпад. Экран снова вспыхнул.
Глеб пришёл в начале восьмого. Вера услышала, как он долго возится с ключом, хотя замок у них открывался с полуоборота. Потом в прихожей грохнули ботинки, сначала один, через секунду другой.
— Чем пахнет? — спросил он из коридора.
— Котлетами.
— О, это я удачно зашёл, слушай. Я сегодня как собака, честно. Весь день на ногах.
Глеб был невысокий, сто семьдесят три сантиметра, с залысинами, которые он зачёсывал вперёд, и с привычкой тереть переносицу двумя пальцами, будто снимал невидимые очки. Очки он не носил никогда. Сорок четыре года, а зрение как у лётчика, говорил он с гордостью, и это была одна из десятка фраз, которые Вера могла договорить за него.
Она закрыла ноутбук до того, как он вошёл на кухню. Закрыла аккуратно, без стука, и положила сверху прихватку.
Зачем прихватку, она и сама не поняла. Руки сделали.
— Сонька ела? — Глеб открыл холодильник и смотрел внутрь, не беря ничего.
— Сейчас все поедим.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Ну, не знаю. Такая.
— Устала, — сказала Вера. — Отчёт квартальный.
— А, ну это да. Это святое, — он закрыл холодильник, так ничего и не достав, и потёр переносицу. — Слушай, я ноут твой вчера брал, ничего? Мой опять разрядился, а мне надо было одну штуку глянуть.
— Ничего.
— Я там, кажется, что-то открыл и не закрыл. Ты не смотрела?
Он спросил это мимоходом, наливая воду из фильтра в свою кружку. Белая кружка с отбитым краем у ручки, с надписью «Лучший папа», которую Соня подарила ему в восемь лет. Он пил только из неё. Если кружка стояла грязная, он мыл её сам, хотя больше ничего не мыл никогда.
— Нет, — сказала Вера. — Я сегодня не включала.
Это была первая неправда за шестнадцать лет, которую она сказала ему, глядя прямо в лицо.
Она знала, что это первая. Потому что всё остальное, мелкое, про цену сапог или про то, что ей не нравится его брат, было не враньём, а просто миром в доме. А это было другое.
— Ну и ладно, — Глеб отпил воды. — Я потом выйду, а то мало ли.
— Выйди после ужина.
— Ага.
Он сел за стол, и табурет под ним тоже качнулся.
— Подпилю, — сказал он, постучав пальцем по ножке. — На выходных подпилю.
— Хорошо.
Соня пришла с телефоном в руке, пахнущая клубничным шампунем. Пятнадцать лет, рост уже метр шестьдесят восемь, выше матери на четыре сантиметра, и чёлка, которую она стригла сама маникюрными ножницами в ванной, отчего чёлка всегда была чуть кривее слева.
— Пап, ты обещал, что в субботу отвезёшь меня к Даше.
— Отвезу.
— Ты в прошлую субботу тоже обещал.
— В прошлую субботу у меня объект был, Сонь.
— У тебя всегда объект.
Глеб засмеялся и потрепал её по макушке. Соня увернулась, но улыбнулась. Вера раскладывала котлеты по тарелкам и смотрела, как они смеются вдвоём, и думала: я сейчас ничего не скажу. Ничего. Я сначала прочитаю.
А если там ничего? Если она просто сошла с ума от квартального отчёта и от того, что не спит третью ночь?
Она положила Глебу три котлеты, как он любил. Себе одну. Есть не хотелось совсем, и мясо во рту было похоже на мокрый картон.
Ноутбук она открыла в ванной, в половине двенадцатого, сидя на крышке унитаза. Глеб уснул быстро. Он засыпал за пять минут и спал на спине, раскинув руки, и храпел коротко, с присвистом на вдохе.
В ванной пахло его пеной для бритья и сыростью. Кафель холодил босые ступни. Вера поджала пальцы и включила экран на самую слабую яркость.
Он не вышел. Почта была на месте.
Письмо от юристов было длинное. Вера читала медленно, по два раза каждый абзац, потому что слова расползались.
«Глеб Аркадьевич, по вашему вопросу. Квартира, полученная супругой в наследство до брака, является её личной собственностью и разделу не подлежит. Однако, если в период брака за счёт общих средств были произведены вложения, существенно увеличившие стоимость имущества (капитальный ремонт, перепланировка, замена коммуникаций), суд может признать такое имущество совместным. Для этого необходимо подтвердить, что вложения делались из общих средств, а также их объём. Рекомендуем собрать чеки, договоры подряда, банковские выписки».
Чуть ниже, ответ Глеба. Отправлен неделю назад.
«Чеки частично есть, ремонт делали в 2019, всё через мою бригаду, договоры могу оформить задним числом, это не проблема. Вопрос: если она узнает раньше времени, может она что-то сделать с квартирой? Продать, подарить?»
И ответ юриста: «Теоретически может. Поэтому рекомендуем не затягивать с иском и не сообщать супруге о ваших намерениях до подачи».
Вера закрыла глаза.
Ремонт в девятнадцатом году. Она помнила его по запаху: шпаклёвка, краска, мокрая штукатурка. Они тогда полгода жили у Лидии Павловны, свекрови, в однушке на окраине, и Соня спала на раскладушке в кухне. Деньги на ремонт Вера брала из бабушкиного вклада, тех самых денег, что лежали на счёте ещё с девяностых и которые бабушка велела «не трогать, пока совсем не прижмёт». Глеб тогда сказал: я сделаю всё сам, со своей бригадой, по себестоимости, зачем переплачивать чужим.
По себестоимости.
Вера открыла глаза и посмотрела на свои колени. На левом колене был старый шрам, белая полоска от велосипеда, когда ей было десять. Она провела по нему пальцем.
Дальше в почте было много всего: рассылки строительных магазинов, письма от заказчиков, сметы. Вера листала, не задерживаясь, пока не наткнулась на имя, которое ничего ей не говорило.
Инга Ковалёва.
Переписка шла с весны. Писем было много, Вера не стала считать, но полоса прокрутки сжалась до тонкой чёрточки.
Она открыла последнее.
«Глебушка, я сегодня опять ездила смотреть ту двушку на Речной. Риелтор говорит, держать её до лета не будут. Ты точно успеешь? Я не хочу тебя торопить, но я устала жить на чемоданах. И мама спрашивает, когда ты уже приедешь знакомиться нормально, а не на полчаса».
Ответ Глеба.
«Инусь, потерпи. Юрист говорит, если правильно оформить, мне положена половина её квартиры, а там рынок сейчас хороший, хватит и на первый взнос, и на ремонт. Главное, чтобы она раньше времени не дёрнулась. Я ей пока ничего не говорю, она ничего не замечает, у неё отчёты свои. Летом всё решим, обещаю».
У неё отчёты свои.
Вера перечитала эту фразу. Потом ещё. Потом поймала себя на том, что губы шевелятся, проговаривая слова, как у первоклассницы.
За стенкой Глеб всхрапнул и перевернулся. Кровать скрипнула. Вера замерла, и экран ноутбука, будто испугавшись вместе с ней, через секунду погас сам.
Она сидела в темноте. Из крана в раковину капало, медленно, с ровными промежутками, и она начала считать капли, потому что надо было что-то считать. Двенадцать. Тридцать. Сорок одна.
Когда она дошла до ста, пальцы на ногах совсем закоченели.
Нелли ответила на звонок сразу, хотя было без десяти час ночи.
— Ты чего? Что случилось? Мама?
— С мамой всё хорошо.
— Соня?
— Нелль, все живы.
— Фух. А то я уже. Ну, подожди, я на кухню выйду, Костя спит.
Нелли была младше на три года, жила в соседнем районе, работала медсестрой в детской поликлинике и говорила всегда очень быстро, глотая окончания, будто боялась не успеть до конца смены. Вера слушала, как сестра шлёпает тапками по полу, как гремит чайник.
— Говори.
— Я не знаю, как говорить.
— Он гуляет?
Вера молчала.
— Верка, гуляет?
— Это не самое плохое.
— В смысле не самое? Ты что несёшь?
И Вера рассказала. Тихо, сидя на полу в коридоре, прижавшись спиной к шкафу-купе, чтобы не было слышно из спальни. Рассказала про юриста, про чеки, про «задним числом», про двушку на Речной. Про «у неё отчёты свои».
Нелли не перебивала. Это было на неё не похоже. Когда Вера закончила, в трубке было слышно только, как сестра дышит.
— Скрины сделала? — спросила наконец Нелли.
— Нет.
— Делай. Прямо сейчас. Всё, что есть. И себе на телефон перешли, и мне.
— Нелль.
— Что Нелль? Ты хочешь, чтобы он завтра проснулся, вышел из почты и всё удалил? Делай скрины, я сказала.
— А если я неправильно поняла?
— Как это можно неправильно понять? Он пишет, что ему положена половина бабушкиной квартиры. Бабушкиной, Вер. Той, где мы с тобой на подоконнике сидели и семечки лузгали.
Вера закрыла лицо ладонью. Ладонь была ледяная.
— Я не понимаю, как он мог, — сказала она. — Шестнадцать лет. Он же Соньку с роддома нёс. Он же мне на сорокалетие…
— Вер. Скрины.
— Делаю.
Она вернулась в ванную. Включила ноутбук. Нажимала сочетание клавиш, сохраняла, снова нажимала. Руки работали чётко, как на работе, когда сводишь баланс и вдруг находишь ошибку на миллион. Не дрожат. Просто делают.
Когда всё было переслано, она вышла из его почты сама. Потом подумала и зашла обратно. Если он утром увидит, что почта закрыта, догадается.
Вера оставила всё как было. Положила ноутбук на кухонный стол, наклейкой с котом вверх, там, где он лежал вчера.
Легла рядом с Глебом. Он во сне закинул на неё руку, тяжёлую, горячую, пахнущую мылом. Раньше она под этой рукой засыпала. Сейчас лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря дрожало жёлтое пятно.
Сколько раз он вот так обнимал её во сне за этот год? Пока писал Инге «потерпи»?
Она не сдвинулась до утра.
Утро было обычное, и это пугало больше всего.
Глеб жарил себе яичницу, напевая что-то под нос. Он всегда пел, когда жарил яичницу, одну и ту же строчку из какой-то старой песни, слов которой не знал дальше первой фразы. Соня собиралась в школу, искала второй носок и обвиняла в его пропаже всех по очереди.
— Мам, ты брала мой серый носок?
— Зачем мне твой носок?
— Не знаю. Он был, и его нет.
— Посмотри под кроватью.
— Я смотрела!
— Посмотри ещё раз.
Глеб подмигнул Вере через плечо. Она улыбнулась ему в ответ. Это было легко, оказывается. Мышцы лица помнили, как это делается, и делали сами.
— Слушай, Вер, — сказал он, выкладывая яичницу на тарелку. — Я тут подумал. Может, нам эту квартиру переоформить как-то, а?
Чашка в её руке остановилась на полпути ко рту.
— В каком смысле?
— Ну, я читал, что сейчас налоги на имущество растут. И если вдруг что, не дай бог, с тобой, то там наследование, Соньке возиться. Может, на нас двоих оформить? Долевая там или как это называется. Для надёжности.
— Для надёжности, — повторила Вера.
— Ну да. Я просто подумал. Не горит, конечно.
Он сел есть. Ел быстро, наклонившись к тарелке, подбирая желток хлебом. Вера смотрела на его макушку, на залысины, зачёсанные вперёд, на маленькую родинку у самой кромки волос, которую она когда-то целовала.
Когда-то. В другой жизни. Неделю назад.
— Я подумаю, — сказала она.
— Подумай. Я не тороплю.
Потерпи, Инусь. Я её не тороплю.
Вера встала, вылила недопитый чай в раковину и долго мыла чашку, хотя мыть там было нечего.
На работе она не открыла ни одного файла. Сидела перед монитором, где висела сводная таблица, и двигала мышкой туда-сюда, чтобы экран не погас. Соседка по кабинету, Тамара Ивановна, дважды предлагала ей валокордин, хотя Вера ни на что не жаловалась.
— Ты бледная как стенка, — сказала Тамара Ивановна. — Давление, может?
— Может.
— Иди домой, я прикрою.
— Не надо. Мне отчёт.
— Какой отчёт, ты полчаса на одну ячейку смотришь.
Вера посмотрела на ячейку. Там стояла сумма, и она не могла вспомнить, откуда эта сумма взялась.
В обед она пошла не в столовую, а в маленький сквер за офисом. Села на мокрую лавку, не подстелив ничего, и набрала номер, который нашла утром в интернете. Юридическая консультация по семейным делам, первая встреча бесплатно.
— Слушаю вас, — сказал в трубке женский голос, усталый и спокойный.
— Мне нужно узнать, — начала Вера и запнулась. — Мне нужно узнать про квартиру. Добрачную. Муж хочет делить.
— Вы в браке сейчас?
— Да.
— Квартира как к вам перешла?
— Наследство. От бабушки. За два года до свадьбы.
— Ремонт за время брака делали?
— Делали. Но деньги были мои. С бабушкиного вклада.
— Документы о вкладе сохранились? Выписка о снятии?
Вера задумалась. Бабушкина сберкнижка лежала в шкатулке вместе с её орденом за трудовую доблесть и старыми письмами. Вера никогда не выбрасывала ничего бабушкиного.
— Сберкнижка есть. И выписку банк может дать, наверное.
— Может. Если есть подтверждение, что ремонт делался на ваши личные добрачные средства, то его позиция становится очень слабой. Очень. Приходите, принесите всё, что есть. И главное, ничего не подписывайте. Никаких согласий, никаких дарений, никаких переоформлений на долю.
— Он сегодня утром предлагал как раз.
— Предлагал оформить долю?
— Да. Для надёжности, сказал.
В трубке помолчали.
— Приходите завтра, — сказала женщина. — В десять. Записываю.
Вера продиктовала фамилию. Голос не дрожал. Ветер трепал полы пальто, и в сквере пахло мокрой листвой и выхлопом с проспекта, а где-то рядом, в киоске, жарили пончики, и этот сладкий запах был таким неуместным, что её чуть не стошнило.
Вечером позвонила Лидия Павловна. Свекровь звонила по четвергам, ровно в восемь, и Вера знала это расписание лучше, чем расписание своих электричек.
— Верочка, здравствуй, дорогая. Ну как вы там? Глебушка дома?
— Ещё нет.
— Опять на объекте, да? Ох, работает он у нас, как вол. Весь в отца. Тот тоже до самой пенсии, без выходных, без проходных. Вот я и говорю: кто рано встаёт, тому бог подаёт.
Лидии Павловне было шестьдесят восемь, она носила крупные янтарные бусы на любой праздник и даже просто к врачу, и на каждый случай у неё была пословица. Вера когда-то находила это милым. Потом привыкла и перестала слышать.
— А я тебе что звоню, — продолжала свекровь. — Глеб говорил, вы летом, может, переезжать надумали? Он мне так туманно, знаешь, обмолвился. Говорит, мам, к лету всё изменится. Я спрашиваю, что изменится-то? А он смеётся.
Вера стояла у окна. Внизу, во дворе, какой-то мужчина пытался запарковать машину между двумя другими и раз за разом выкручивал руль. Красные стоп-сигналы вспыхивали и гасли.
— Не знаю, Лидия Павловна. Мы не обсуждали.
— Ну, может, сюрприз какой готовит. Он у меня мальчик с фантазией. Ты уж его не ругай, если что. Мужик, он что ребёнок, только ростом побольше.
— Хорошо.
— А Сонечка как? Учится?
— Учится.
— Ну и славно. Ученье свет. Ты передай Глебушке, пусть мне хоть в выходные позвонит. А то мать есть, а сына нет.
— Передам.
Она положила телефон на подоконник. Мужчина во дворе наконец втиснул машину, вышел и, судя по всему, понял, что дверь не открывается, потому что слишком близко к соседней. Постоял. Сел обратно и начал всё сначала.
К лету всё изменится.
Он и матери уже рассказывает. Туманно. Смеётся.
Следующие три дня Вера жила как в театре, где она играла саму себя.
Жарила, гладила, проверяла у Сони алгебру. Улыбалась. Отвечала на вопросы. Глеб ничего не замечал, и это было отдельное, отдельное от всего остального ощущение: шестнадцать лет рядом, а он не видит, что у неё руки стали холодными, что она перестала есть, что ночью лежит с открытыми глазами.
У неё отчёты свои.
Консультация прошла в маленьком кабинете на втором этаже бывшего НИИ, где на подоконнике стоял засохший алоэ, а за стеной кто-то бесконечно сверлил. Юрист оказалась той самой женщиной с усталым голосом, лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой и очками на цепочке.
— Сберкнижка, — сказала она, переворачивая страницы. — Хорошо. Снятие в марте девятнадцатого, крупная сумма, а ремонт с апреля. Хорошо. Выписку из банка закажите обязательно. Чеки на материалы у вас есть?
— Часть есть. Я сама покупала плитку, сантехнику. Он покупал смеси и всякое такое.
— На чью карту?
— Мне он говорил, что на свою. А деньги я ему переводила. Со своего счёта.
— Переводы видны в истории?
— Должны быть.
Юрист сняла очки, и они повисли у неё на груди, качаясь на цепочке.
— Вера Сергеевна, послушайте меня. То, что вы мне показали, эти скрины, это вам не для суда даже, а для понимания. Чужую переписку в суд нести не надо, это не ваши письма. Но ваши документы, ваши переводы, ваша сберкнижка, это ваше. И с этим у него ничего не выйдет. А вот если вы подпишете долю, то выйдет. Вам понятно?
— Понятно.
— Расторгать брак будете?
Вера смотрела на засохший алоэ.
— Дочери пятнадцать, — сказала она. — Через ЗАГС не получится, да?
— Не получится. Несовершеннолетний ребёнок, только через суд. Мировой судья, если нет спора о детях. Если он не будет спорить, где жить дочери, то всё довольно просто. Алименты, четверть дохода, до восемнадцати. Можно заявить сразу в том же иске.
Она говорила это так спокойно, будто перечисляла рецепт пирога. Вера кивала. Внутри неё кто-то маленький и испуганный кричал: подожди, подожди, куда ты, это же Глеб, он же папа, он же «Лучший папа» на кружке.
А кто-то другой, взрослый, спокойно записывал в блокнот: выписка, переводы, мировой судья, четверть.
— Я подумаю, — сказала она на прощанье.
— Думайте, — ответила юрист. — Только квартиру не трогайте пока. И его в неё, честно говоря, тоже пускать вы не обязаны, если что. Он там просто зарегистрирован?
— Да.
— Собственник вы. Регистрация права на собственность ему не даёт. Выписать через суд можно потом. Но это потом.
В субботу Глеб, как ни странно, отвёз Соню к подруге. Вернулся с пакетом пирожных из кондитерской на углу и букетом мелких белых хризантем.
— Это тебе, — сказал он, вручая цветы в прихожей. — Просто так.
Вера взяла букет. Хризантемы пахли горько, осенне, землёй и чем-то травяным.
— С чего вдруг?
— А что, нельзя жене цветы подарить? Ты какая-то последнее время замотанная. Я думаю, дай порадую.
— Спасибо.
Она поставила хризантемы в вазу на кухне. Глеб включил чайник, достал пирожные, разложил на тарелке. Две корзиночки, два эклера. Её любимые эклеры. Он помнил.
И вдруг Вера подумала: а если она ошиблась?
Не в словах. Слова были, слова никуда не делись, она могла открыть телефон и прочитать их снова. А в том, что за ними стоит. Может, он просто болтал с этой Ингой? Может, мужчины так делают, обещают, хвастаются, а потом ничего? Может, юрист был просто так, он спросил из интереса, а теперь передумал, и вот цветы, и эклеры, и он помнит, что ей нравятся эклеры.
Может, надо просто поговорить?
— Глеб, — сказала она.
— М?
— Нам надо поговорить.
Он повернулся от чайника. В руке была его кружка с отбитым краем.
— О чём?
Вера открыла рот. И в этот момент у него в кармане звякнул телефон.
Он достал его, посмотрел на экран. Лицо у него изменилось, совсем чуть-чуть, так, что раньше она бы не увидела. Уголок рта дёрнулся вверх, а потом он быстро опустил его, будто поймал себя.
— Секунду, — сказал он. — По работе.
И вышел на балкон, закрыв за собой дверь.
Вера осталась стоять у стола с эклерами. Чайник вскипел и щёлкнул. Пар поднимался к потолку. Через стекло балконной двери она видела спину мужа в сером свитере, видела, как он прижимает телефон к уху, как переминается, как смеётся, запрокинув голову.
Так не смеются по работе.
Она вспомнила, как он смеялся, когда они только познакомились. На дне рождения общей подруги, в съёмной квартире с ободранными обоями, он рассказывал какой-то анекдот и вот так же запрокидывал голову. Ей тогда было двадцать пять. Она подумала: какой лёгкий человек. С таким не страшно.
Глеб вернулся минут через десять.
— Извини. Заказчик дурной, всё никак не определится с плиткой. Так о чём ты хотела?
Вера смотрела на него. На его открытое, спокойное лицо. На руку, которой он тёр переносицу.
— Неважно, — сказала она. — Потом.
— Ну, потом так потом.
Он сел за стол, взял эклер, откусил половину. Крем остался у него на верхней губе, и он слизнул его, как мальчишка.
Вера взяла корзиночку. Положила обратно. Взяла снова и откусила, и песочное тесто рассыпалось во рту сухой пылью.
Ничего она не ошиблась.
Ночью она снова открыла ноутбук. Не в ванной, а прямо на кухне, при свете вытяжки. Глеб спал. Соня осталась ночевать у подруги.
Почта по-прежнему была открыта. Он так и не вышел. Забыл? Или был уверен, что она не полезет?
Новое письмо пришло вчера вечером. От Инги.
«Глеб, я сегодня говорила с риелтором. Он сказал, если до первого июня не внесём задаток, квартиру отдадут другим. Я не могу больше. Ты обещал, что поговоришь с ней про долю. Ты поговорил?»
Ответ был отправлен в 18:47. Как раз тогда, когда он выходил на балкон. Он писал не с компьютера, с телефона, но почта синхронизировалась, и всё лежало тут, как на ладони.
«Поговорил. Сказала, подумает. Я её дожму, не переживай, она мягкая, она всегда соглашается, если правильно подать. Сегодня цветы купил, пирожные её любимые. Сейчас главное, чтобы она подписала, а там уже по-другому разговаривать будем. Целую тебя».
Вера прочитала это один раз.
Перечитывать не стала.
Она закрыла ноутбук и долго сидела, положив ладони на облезшего кота на крышке. Вытяжка гудела. Холодильник время от времени вздрагивал и начинал урчать громче, а потом затихал. На подоконнике в вазе стояли хризантемы, и в свете вытяжки их лепестки казались не белыми, а серыми.
Она мягкая. Она всегда соглашается.
Вера встала. Подошла к вазе. Вынула хризантемы, стряхнула с них воду над раковиной и аккуратно, по одной, сломала каждому цветку стебель пополам. Сложила в мусорное ведро. Вымыла вазу и поставила её на полку, в самую глубину, за кастрюли.
Потом достала из кладовки рулон больших чёрных мусорных пакетов, по сто двадцать литров.
Собирать она начала в шесть утра, когда Глеб ушёл на пробежку. Он бегал по воскресеньям, час, вокруг парка, и возвращался мокрый, красный, довольный собой.
У неё был час.
Сначала шкаф. Рубашки, джинсы, свитера. Она снимала их с вешалок и складывала. Не швыряла, а именно складывала, ровно, рукав к рукаву, как в магазине. Почему, она и сама не знала. Наверное, потому что если швырять, то это истерика. А это была не истерика.
Серый свитер, в котором он вчера смеялся на балконе, она держала в руках дольше остальных. От него пахло его одеколоном и немного табаком, хотя он бросил курить пять лет назад. Значит, не бросил. Значит, покуривал где-то. Ещё одна маленькая неправда в куче больших.
Она положила свитер в пакет.
Потом ванная. Бритва, пена, зубная щётка, его шампунь от перхоти, который стоял на полке рядом с её кремами. Потом прихожая: куртки, ботинки, кроссовки, бейсболка, которую он не носил никогда, но не разрешал выбросить. Ящик с инструментами из кладовки. Она подняла его, тяжёлый, и поставила у двери.
На кухне она остановилась у полки, где стояла его кружка. Белая, с отбитым краем у ручки. «Лучший папа».
Вера взяла её. Повертела. Соня в восемь лет выбирала её в сувенирной лавке на море, долго, перебирала все, и выбрала эту, потому что «у неё буквы красивые». Глеб тогда растрогался до слёз. Настоящих, Вера видела.
Она поставила кружку обратно на полку.
Это не его. Это Сонино.
Пакетов вышло семь. Вера вынесла их на лестничную площадку, поставила у стены в ряд, рядом поставила ящик с инструментами. Потом вернулась, достала из сумки ключи и сняла с его связки, которую он забыл на тумбочке в прихожей, ключ от квартиры. Связку положила на верхний пакет.
Сама закрыла дверь изнутри на верхний замок, тот, который не открывается снаружи без второго ключа. А второй был только у неё и у Нелли.
В 7:12 она отправила Нелли сообщение: «Сделала».
Нелли ответила через секунду: «Еду».
Он позвонил в дверь в семь двадцать.
Сначала один раз, коротко. Потом дольше. Потом начал стучать.
— Вер! Вер, ты чего? Это что такое?
Она стояла по ту сторону двери. В глазок было видно его красное, мокрое после бега лицо, искажённое линзой, огромный нос и маленькие глаза. Он держал в руке связку ключей.
— Вер, открой. Это шутка какая-то?
— Не шутка, — сказала она через дверь.
— Что значит не шутка? Ты чего, с ума сошла? Открой, говорю!
— Нет.
Он замолчал. Она слышала, как он дышит, тяжело, после бега. Слышала, как внизу хлопнула дверь подъезда и кто-то пошёл по лестнице.
— Вер, — сказал он уже тише. — Давай нормально. Что случилось? Я что-то сделал? Скажи, что случилось.
— Ты забыл выйти из почты.
Тишина была такая плотная, что Вера услышала, как гудит лампа на площадке.
— Из какой почты? — спросил он. Голос стал другой. Не громкий, а осторожный.
— Из своей. На моём ноутбуке.
— Вер, ты не так поняла.
— Я ещё ничего не сказала, что я поняла.
— Я знаю, что ты там увидела. Это не то. Это рабочее. Это вообще не моя переписка, это я за друга. Серёгу помнишь? Это он попросил, у него жена…
— Глеб. «Инусь, потерпи».
Он опять замолчал.
По лестнице поднимался сосед с пятого этажа, пожилой мужчина с таксой на поводке. Такса деловито обнюхала крайний пакет. Сосед посмотрел на Глеба, на пакеты, на дверь. Сказал «доброе утро» и пошёл выше, поторапливая собаку.
— Ну хорошо, — сказал Глеб, когда шаги стихли. — Хорошо. Да, есть женщина. Да. Я виноват, я признаю. Но это же не повод вот так, вещи на лестницу! При соседях! Вер, мы шестнадцать лет вместе. Давай сядем, поговорим. Как взрослые люди.
— Мы поговорим. В суде.
— В каком суде? Ты о чём вообще?
— О квартире. О моей бабушкиной квартире, которую ты хотел поделить. О чеках задним числом. О доле для надёжности.
Он ударил ладонью по двери. Не сильно, но Вера отступила на шаг, и спина упёрлась в вешалку.
— Ты не имеешь права меня выставлять, — сказал он. — Я тут прописан!
— Прописан. А собственник я. Можешь узнать у своего Пахомова и партнёров.
— Ты лазила в моих письмах!
— Ты оставил их открытыми на моём ноутбуке.
— Это всё равно…
— И цветы ты мне купил, чтобы дожать. Я мягкая. Я всегда соглашаюсь, если правильно подать.
Он ничего не ответил. Вера прижалась лбом к холодной двери. Металл пах краской и пылью. Она чувствовала, как в висках стучит, ровно и громко, и думала: только бы не заплакать. Не здесь. Не при нём.
— Вер, — сказал он наконец, и голос сорвался. — А Сонька? Ты подумала про Соньку?
— Я только про неё и думала. Пять ночей.
— Ты ей что скажешь?
— Правду. Ту часть, которую ей можно знать в пятнадцать лет.
— Ты её против меня настроишь.
— Ты сам себя против неё настроил, когда решил отнять у неё квартиру, в которой она выросла.
Снизу снова хлопнула дверь, и по лестнице быстро застучали каблуки. Вера узнала шаги.
— Ну что, — громко сказала Нелли. — Явился, Глеб Аркадьевич?
— Нелли, не лезь.
— Я не лезу. Я пришла сестру поддержать. А ты бери свои пакеты и иди к своей Инусе. Ей, кстати, привет передай. И скажи, пусть до первого июня задаток ищет где-нибудь ещё.
— Ты тоже читала? — голос у Глеба поднялся почти до визга. — Вы что, всей семьёй мою почту читали?
— Ты так неаккуратно её бросил, что грех было не прочитать.
Вера открыла дверь. Не до конца, на цепочку. Через щель она увидела Глеба, мокрого, в спортивных штанах, с ключами в руке, и Нелли рядом с ним, в пуховике поверх пижамы, с растрёпанными волосами и ярко-красным шарфом на шее.
— Глеб, — сказала Вера. — Забери вещи. Пожалуйста. Остальное потом, через юристов.
— Вер.
— Пожалуйста.
Он смотрел на неё через щель. Долго. Потом опустил глаза на пакеты, на ящик, на свою связку ключей, на которой теперь не было ключа от этой двери.
— Ты же не такая, — сказал он тихо. — Ты же никогда.
— Я знаю.
Она закрыла дверь.
Села прямо на пол в прихожей, обхватив колени. Сквозь дверь было слышно, как Нелли что-то говорит, быстро, глотая окончания. Как Глеб отвечает коротко и зло. Как шуршат пакеты. Как что-то тяжёлое, видимо ящик с инструментами, стукается о стену.
Потом шаги вниз по лестнице. Много раз, туда и обратно.
Потом тишина.
Нелли позвонила в дверь условным звонком, два коротких и один длинный, как в детстве, когда они играли в шпионов.
Вера открыла. Сестра вошла, сняла пуховик, бросила его на пол и обняла её, прямо так, сидящую, опустившись рядом на колени.
От Нелли пахло морозом и больничным мылом.
— Всё, — сказала она. — Всё, Верка. Ты молодец.
Вера уткнулась ей в плечо. И только тогда, кажется, начала дышать.
Лидия Павловна позвонила в тот же вечер. Не в восемь, а в половине шестого, сбив свой собственный распорядок, и Вера поняла по этому всё ещё до того, как взяла трубку.
— Вера, — сказала свекровь, и в голосе не было ни «дорогая», ни «Верочка». — Глеб у меня.
— Я знаю.
— Он мне всё рассказал.
— Всё?
— Ну. Что ты его выгнала. Из-за какой-то переписки. Что ты в его почту залезла. Вера, ну разве так можно? Ну оступился мужик, ну с кем не бывает. Сор из избы не выносят. Вы ж шестнадцать лет.
— Лидия Павловна, он вам про квартиру рассказал?
— Про какую квартиру?
Вера помолчала. Посмотрела на кухонный стол, где стоял ноутбук с котом на крышке. Глеб так из почты и не вышел. Наверное, сменил пароль с телефона, но страница всё ещё висела в браузере, застывшая, с последним входящим.
— Спросите у него про квартиру, — сказала Вера. — Про юриста. Про то, как он хотел отсудить у меня половину бабушкиной квартиры, где Соня выросла. Чтобы купить двушку на Речной другой женщине. Спросите. И если он вам это расскажет, то тогда позвоните мне снова, и поговорим про сор из избы.
В трубке долго было тихо. Потом свекровь кашлянула.
— Не может быть.
— Может.
— Он не говорил. Он сказал, что ты просто приревновала.
— Спросите его.
— Вера…
— Я Сонечку не буду от вас прятать, — сказала Вера. — Вы ей бабушка. Приезжайте, когда захотите. Это не изменится.
Свекровь опять закашлялась, и Вера вдруг поняла, что та плачет. Тихо, старательно, прикрывая трубку.
— Яблочко от яблоньки, — сказала Лидия Павловна сдавленно. — Отец его тоже. Тоже, когда уходил, всё забрать хотел, до последней ложки. Я думала, Глебушка не такой. Думала, я его иначе растила.
Вера не знала, что ответить. Про свёкра она слышала только одно: что тот умер рано, когда Глебу было четырнадцать. Про то, что он уходил, никто никогда не говорил.
— Я позвоню, — сказала свекровь. — Попозже. Мне надо с ним…
— Конечно.
Она положила трубку. Сидела на табурете, который качнулся под ней на короткой ножке. Подпилю, сказал он. На выходных.
Вера встала, нашла в кладовке старую наждачку и, присев на корточки, начала шкурить длинные ножки табурета. Долго. Пока он не перестал качаться. Мелкая древесная пыль оседала на её джинсы и пахла сосной.
С Соней она говорила в тот же вечер, когда дочь вернулась от подруги.
Соня сначала не поняла. Стояла в прихожей, смотрела на пустую вешалку, где обычно висела папина куртка, на пустую полку для обуви.
— А где папа?
— Сонь. Садись. Пойдём на кухню.
— Что случилось? Кто-то умер?
— Никто не умер.
Они сели за стол. Вера налила дочери какао, как в детстве, с пенкой, которую Соня всегда снимала ложкой и вешала на край чашки. Сейчас Соня к какао не притронулась.
— Мы с папой больше не будем жить вместе, — сказала Вера.
Соня смотрела на неё. Губы у неё сжались в тонкую полоску, и Вера узнала это движение: так сжимал губы Глеб, когда сердился и молчал.
— Почему?
— Потому что папа сделал вещи, которые я не могу простить.
— Какие вещи?
— У папы есть другая женщина.
Соня отвернулась к окну. Пальцами она теребила кривую чёлку слева, накручивая прядь на палец, туго, до побелевшего кончика.
— Я знала, — сказала она вдруг.
Вера моргнула.
— Что?
— Я знала. Ну, не знала. Догадывалась. Он всё время в телефоне. И когда я заходила, он его переворачивал. И один раз, в марте, я видела, как он у магазина с какой-то стоял. Он меня не видел. Я думала, может, это по работе.
— Сонь. Почему ты мне не сказала?
— А что я должна была сказать? Мам, папа с тёткой у «Пятёрочки» стоял? Ты бы подумала, что я выдумываю. Или расстроилась бы.
Она сказала это так по-взрослому, что у Веры заныло в груди, глубоко, под рёбрами.
— Это ещё не всё, — сказала Вера. — Он хотел, чтобы эта квартира стала частично его. Чтобы продать долю и купить жильё той женщине.
— Эту квартиру? — Соня повернулась. — Бабушкину? Прабабушкину?
— Да.
— Но это же наша.
— Да. И она останется нашей. Я всё узнала. У меня есть документы. Ничего у него не выйдет.
Соня долго молчала. Потом взяла чашку с какао, отпила, и пенка осталась у неё над верхней губой, белой полоской. Как крем у Глеба вчера.
— А я его увижу? — спросила она.
— Конечно. Когда захочешь. Он твой папа. Это не меняется.
— А если я не захочу?
— Тогда не увидишь. Пока не захочешь.
Соня кивнула. Встала, подошла к полке и взяла белую кружку с отбитым краем. «Лучший папа». Повертела в руках.
— Он её забыл, — сказала она.
— Я оставила. Это же твой подарок.
Дочь смотрела на кружку. Потом открыла шкафчик над мойкой, тот, где хранились всякие ненужные вещи вроде формочек для кулича и старых крышек, и поставила кружку туда, в самую глубину.
— Пусть пока полежит, — сказала она. — Потом решу.
И ушла к себе. Вера слышала, как за стенкой включилась колонка, тот же глухой бит. Только громче, чем обычно.
Она не пошла просить сделать потише.
Глеб пытался вернуться дважды.
Первый раз через неделю. Пришёл трезвый, гладко выбритый, в новой куртке, с огромным букетом красных роз, таких, каких он не покупал ей ни разу за всю совместную жизнь. Стоял у двери, и Вера разговаривала с ним через цепочку.
— Я всё порвал, — сказал он. — С Ингой. Всё кончено. Я дурак был, Вер, правда. Это помутнение какое-то. Кризис среднего возраста, говорят же. Я к психологу записался. Давай попробуем.
— А юрист?
— Что юрист?
— От юриста ты тоже отказался?
Он замялся. Потёр переносицу.
— Ну, это другое. Это просто консультация была. Я ж ничего не подавал.
— Ты собирался подать. Ты договоры хотел оформить задним числом.
— Хотел. Но не оформил же!
— Не успел.
— Вер, ну что ты цепляешься к словам?
Она смотрела на розы. Крупные, тёмные, бархатные. Наверное, дорогие. Наверное, на эти деньги можно было бы купить Соне новые зимние сапоги, о которых та просила с октября.
— Глеб, — сказала Вера. — Ты не за мной пришёл. Ты пришёл, потому что там ничего не вышло. Инга ведь не дождалась первого июня, да?
Он не ответил. И это было ответом.
Она закрыла дверь. Розы он оставил на коврике. Вера занесла их через час, когда шаги внизу стихли, и поставила в трёхлитровую банку, потому что вазу доставать не хотелось. Розы простояли неделю. Лепестки подсохли по краям, потемнели, свернулись. Она так и не выбросила их сразу. Смотрела, как они вянут, день за днём, и что-то в этой постепенности казалось ей правильным.
Второй раз он пришёл с матерью.
Лидия Павловна стояла рядом с ним, в своих янтарных бусах, в пальто с меховым воротником, и смотрела не на Веру, а куда-то мимо, на дверной косяк.
— Вера, — сказала она. — Я его привела. Пусть он сам тебе скажет.
Глеб молчал. Мать толкнула его локтем.
— Я отзову, — сказал он глухо. — Все свои претензии на квартиру. Письменно. Юристу скажу. Я не буду ничего требовать.
— Хорошо, — сказала Вера.
— И ты… может, ты подумаешь? Насчёт нас?
— Нет.
Лидия Павловна вздохнула. Тяжело, всей грудью, так, что звякнули бусы.
— Ну, что посеешь, — сказала она, глядя на сына. — Пойдём, Глеб. Пойдём, сынок.
Она взяла его под руку, как маленького, и повела к лифту. Уже в дверях лифта обернулась и сказала Вере:
— Сонечку в воскресенье можно? Я пирог испеку. С вишней. Она любит.
— Можно. Я привезу.
Двери лифта закрылись.
Исковое заявление Вера отнесла мировому судье в конце ноября. Юрист с седой стрижкой помогла составить всё за один вечер: расторжение брака, место жительства дочери с матерью, алименты на несовершеннолетнюю Софью в размере одной четвёртой части заработка. Про квартиру там не было ни слова. Делить было нечего. Квартира была её, и это знали теперь все, включая Пахомова и партнёров.
В коридоре суда пахло мокрой одеждой, хлоркой и чьими-то сладкими духами. На скамейке рядом сидела молодая женщина с младенцем, и младенец сосал край её шарфа. Вера смотрела на них и думала, что у этой женщины, наверное, тоже всё начиналось с какой-то мелочи. С незакрытой вкладки. С перевёрнутого телефона. С цветов просто так.
Глеб на заседание пришёл. Сел на другом конце коридора, не подходя. Он похудел, и залысины его больше не были зачёсаны вперёд, он теперь стригся коротко, почти под машинку, и от этого лицо стало старше и как будто незнакомее.
Когда их вызвали, он встал и пропустил её вперёд. Придержал дверь.
Судья спросила, есть ли у сторон возражения. Глеб сказал: нет. Спросила, согласен ли он с тем, что дочь остаётся с матерью. Он сказал: да. Спросила про алименты. Он сказал: согласен.
Голос у него был тихий, ровный. Без фантазии.
Всё заняло двадцать минут.
На выходе он догнал её на крыльце.
— Вер.
Она остановилась. Ветер дул в лицо, и с козырька над крыльцом капала талая вода, прямо ей на плечо.
— Можно я Соньке на день рождения позвоню? В январе.
— Позвони. Она сама решит, брать трубку или нет.
— Она не берёт пока.
— Я знаю.
Он кивнул. Постоял, будто хотел сказать что-то ещё. Потёр переносицу. Потом просто сунул руки в карманы и пошёл вниз по ступенькам, к остановке, где под жёлтым фонарём уже собирались люди.
Вера смотрела, как он уходит. Ждала, что сейчас что-то сдвинется внутри, заболит, подступит. Но ничего не подступило. Было только мокрое плечо и холод в пальцах, и где-то вдалеке трамвай, звенящий на повороте.
В январе, в день рождения Сони, Вера пришла с работы поздно. Дочь сидела на кухне за ноутбуком и что-то печатала.
— Мам, я твой взяла, можно? Мой глючит.
— Можно.
Вера разулась, повесила пальто. Прошла на кухню. На столе стоял торт, который они купили вчера вдвоём, с надписью «16» из розового крема. Рядом, на краю, стояла белая кружка с отбитым краем у ручки. Соня достала её из шкафчика.
— Он звонил, — сказала Соня, не отрывая глаз от экрана.
— И что?
— Я взяла.
— И как?
— Нормально. Он поздравил. Спросил про школу. Я сказала, что всё хорошо. Потом мы помолчали. Потом он сказал «ну, пока». Вот и всё.
Вера налила себе воды. Стакан звякнул о кран.
— А кружка?
Соня посмотрела на кружку. Пожала одним плечом, кривая чёлка качнулась.
— Я подумала. Пусть стоит. Я из неё буду чай пить. Она же моя. Я её выбирала.
— Твоя, — согласилась Вера.
Соня допечатала что-то, нажала на кнопку, откинулась на спинку табурета. Табурет не качнулся.
— Мам, я всё, я из своей почты вышла, — сказала она и закрыла крышку. — Чтобы ты не думала.
На крышке ноутбука смотрел в потолок облезший жёлтый кот. Вера провела по его краю ногтем. Так же, как каждое утро.
Потом достала из ящика нож и начала резать торт, ровно, на восемь кусков, и первый, самый большой, с цифрой из розового крема, положила дочери.
