Свекровь постучала вилкой по бокалу прямо у меня над ухом, и за столом притихли даже дальние родственники с того края.
– Треть отдашь Инге на студию, – сказала свекровь и подняла бокал. – Это моё юбилейное пожелание, Полина.
Тётка Глеба захлопала: решила, что это тост.
Треть – это треть денег за бабушкину однушку. Бабушка оставила её мне, мы там и жили втроём, а весной собирались её продать и вместе с ипотекой Глеба взять трёшку. Об этом за столом знали все.
Тёма у меня на коленях тянулся к салатнице. Я отодвинула её подальше и повернулась к свекрови.
– Римма Аркадьевна, это вы сейчас тост сказали или счёт выставили? – спросила я.
Гости засмеялись. Свекровь улыбаться не стала.
– Не ёрничай. Квартира тебе досталась в браке, значит, она семейная. А семья у нас одна. Инге двадцать семь лет, у неё ни угла своего, ни мужа.
– Угол у неё есть. Самая большая комната в вашей трёшке. Я там прошлой весной обои клеила.
– Угол – это не своё, – отрезала свекровь. – А вам трёшку и так дадут. Глеб ипотеку возьмёт, подумаешь, первый взнос будет поменьше.
– Поменьше на треть, – сказала я. – А платёж побольше. И платить его Глебу одному, пока я с Тёмой дома.
Инга перегнулась через брата и сунула мне под нос телефон.
– Вот. Новостройка у парка, девятнадцать метров, три миллиона девятьсот. Окно в пол.
– Три девятьсот за девятнадцать метров? – спросила я. – Инга, это шкаф. С окном.
– Сама ты шкаф. Там кровать в стену складывается.
– Инга у нас бережливая, – сказала свекровь гостям. – Копейку к копейке. Ей бы только начать.
В эту секунду у Инги пискнул телефон: «Ваш заказ ожидает в пункте выдачи». Пункт у нас на первом этаже, в бабушкином доме. Инга второй месяц заказывает туда, потому что «Поля всё равно дома сидит», а я поднимаю её коробки на третий этаж вместе с коляской.
– Шестая коробка за месяц, – сказала я. – Копейки теперь, видимо, в коробках приходят.
Тётка опять засмеялась. Инга убрала телефон под стол.
Глеб всё это время смотрел в тарелку.
– Глеб, – сказала я. – А ты что думаешь?
– Мам, ну не за столом же, – сказал он матери, а не мне.
– А где ещё? – сказала свекровь. – Ты сам говорил, к маю надо всё решить.
– С ипотекой, мам, – быстро сказал муж. – Банк к маю одобрит.
– К маю? – спросила я. – Ты же говорил, к лету.
– Может, раньше выйдет. Поль, давай дома.
Свекровь кивнула, будто вопрос закрыт, и повернулась к гостям.
– Ну вот и договорились. Полина у нас девочка разумная. Правда, Полиночка?
Я ещё ни на что не соглашалась, а она при двенадцати гостях записала меня в согласные. Я пересадила Тёму на другое колено и подняла свой бокал с компотом.
– У меня тоже пожелание, – сказала я. – Чтобы Инга купила студию на свои. Копейку к копейке, как вы и говорите. А бабушкина квартира пойдёт на нашу трёшку. Вся, до рубля.
Кто-то неуверенно чокнулся со мной. Свекровь поставила бокал на стол так, что из него плеснуло на скатерть.
– Ты что при людях устроила?
– Ответила на тост, – сказала я. – При тех же людях.
В прихожей, пока я застёгивала на Тёме комбинезон, свекровь вышла следом и прикрыла дверь в комнату.
– Посмотрим, кто у тебя её купит, – сказала она тихо. – Без согласия мужа такие сделки не проходят.
***
В понедельник Глеб пришёл с работы и разуваться не стал. Так и встал в дверях кухни, в ботинках на только что вымытый пол.
– Мама узнавала, – сказал он. – Без моего нотариального согласия квартиру не продашь. А я его не дам.
– Это мама узнавала или ты? – спросила я.
– Какая разница.
– Большая. Сейчас проверим.
Я набрала Жанну, нашего риелтора, и включила громкую связь. Тёма из манежа уставился на телефон.
– Жанна, вопрос. Муж говорит, без его согласия сделку не зарегистрируют.
– Квартира у вас по наследству, – сказала Жанна. – Значит, это ваше личное имущество, хоть вы трижды замужем. Согласие супруга нужно на общее, а на наследство не нужно. Свидетельство у вас на руках, и этого хватит.
– Спасибо, – сказала я и положила трубку. – Слышал? Можешь не подписывать. Тебе даже ручку брать не придётся.
Глеб постоял, ушёл в комнату и до ночи с кем-то переписывался. Я догадывалась, с кем.
В субботу пришли первые покупатели. Молодая пара: она на седьмом месяце, он с рулеткой. Минут через десять в замке повернулся ключ.
Свекровь вошла, как к себе домой. Ключ я дала ей сама прошлой зимой, когда родился Тёма: на случай, если мне станет плохо.
– Здравствуйте, – сказала она покупателям. – Я мама хозяина. Вы смотрите, смотрите. Только знайте сразу: тут будет суд. Деньги семейные, мы их делить будем.
Женщина посмотрела на мужа. Муж убрал рулетку в карман.
– Никакого суда нет, – сказала я покупателям и положила на подоконник папку. – Вот свидетельство о праве на наследство. Вот свежая выписка, обременений нет. Хозяйка здесь я.
– Обременений пока нет, – сказала свекровь. – Будут. Буфет этот бабкин на помойку вывезем, не пугайтесь. Хлам.
Буфет стоял на кухне с тех пор, как бабушке дали эту квартиру от завода. Резные ножки, стеклянные дверцы, за стеклом её рюмки и моя детская фотография в рамке.
– Буфет поедет со мной, – сказала я.
Покупатели вежливо дослушали, сказали «мы подумаем» и ушли. Уже на лестнице женщина шёпотом спросила мужа, нужны ли им чужие суды. Что он ответил, я не расслышала, но догадаться было нетрудно.
– Ну вот, – сказала свекровь и села на табуретку. – Я же говорила: никто у тебя не купит.
Она сидела и крутила на пальце мой ключ с брелоком-клубничкой. Тот самый, на случай, если мне станет плохо.
Я протянула руку.
– Ключ, Римма Аркадьевна.
– Это ключ от квартиры моего сына.
– Это ключ от квартиры моей бабушки. Ваш сын тут даже не прописан. Ключ, пожалуйста.
Свекровь подержала его ещё секунду и положила мне на ладонь. Клубничка стукнула о кольцо.
– Глеб тебе это припомнит, – сказала она уже из прихожей.
– Пусть припоминает дома, – сказала я. – А сюда без звонка вы больше не войдёте.
Вечером позвонила Жанна: пара отказалась, в суды они не полезут. А Глеб за ужином сел напротив и положил телефон экраном вниз. Так он делает, когда собирается сказать что-то заранее заготовленное.
***
– Отдашь Инге треть, тогда и ипотеку возьму, – сказал муж. – Не отдашь – бери сама. Ты в декрете, тебе без меня даже кредитку не дадут.
Сказал ровно, без единой запинки. Фраза была готовая.
– Глеб, – спросила я. – Почему тебе так нужна эта треть? Студия-то Инге, не тебе.
– Потому что она сестра.
– Это я знаю. А ещё почему?
– Потому что я обещал.
– Кому?
Он подумал на секунду дольше, чем нужно.
– Маме.
И ушёл в душ. Воду пустил сразу на полную.
Утром Тёму надо было вести на прививку, а его полис лежал в синей папке, где у нас все документы. Папку завёл Глеб, туда же он складывал бумаги для банка. Я вытащила полис, и следом на пол выскользнул листок, сложенный вдвое.
«Соглашение о задатке». Объект – квартира-студия, девятнадцать квадратных метров. Покупатель – Инга. Внизу от руки: «Задаток в сумме 150 000 рублей получил от Глеба Сергеевича за покупателя». Подпись продавца. Дата – пятнадцатое января. Основной договор стороны обязуются заключить до тридцатого апреля.
– Пятнадцатое января, – сказала я вслух.
Тёма из коляски сказал «ба» и потянулся к бумажке. Я отвела его руку.
Юбилей у свекрови был в конце февраля. А сто пятьдесят тысяч – это наши отложенные на ремонт новой трёшки. Копили с осени, с его зарплаты и с моих декретных, и лежали они у Глеба на карте.
Значит, на юбилее свекровь ничего не придумывала. Она вслух объявила то, о чём муж договорился за моей спиной ещё в январе. И «к маю», которое вырвалось у неё за столом, было не про банк. Это был срок по задатку.
Я сфотографировала листок с обеих сторон и убрала обратно в папку.
Вечером я положила соглашение на стол рядом с его тарелкой.
– Это что? – спросила я.
Глеб посмотрел на листок и отложил вилку.
– Я бы тебе сказал. Потом. Продавец ждать не хотел, студию бы увели.
– Ты отдал наши отложенные. Те, что на Тёмину комнату.
– Вернём. Из твоих же и вернём, с трети как раз хватит.
– Так это не мама придумала, – сказала я.
– Мама просто сказала вслух. Поль, какая разница, кто придумал? Инга моя сестра. Я не мог ей отказать.
– А мне смог.
Он не ответил. Зато ответил мой телефон: звонила Инга.
– Поль, там моя коробка пришла, поднимешь? Код я тебе скину.
– Не скидывай, – сказала я. – Спустись сама. Я твои коробки больше не ношу.
– Ты что, из-за мамы обиделась?
– Из-за задатка.
– Ой, – сказала Инга. – А Глеб говорил, ты в курсе.
Глеб в эту минуту взял сигареты и вышел на балкон. Я набрала Жанну, не дожидаясь, пока он вернётся.
– Тот мужчина с наличными, который просил скинуть, ещё ищет?
– Ищет, – сказала Жанна. – Только, Полина, он ведь сильно ниже рынка давал. Вы на эти деньги трёшку хотели.
– Трёшку я уже не хочу, – сказала я. – Зовите его.
Покупатель приехал в среду. Отставной военный, брал квартиру дочери-студентке. Прошёлся по комнате, постучал костяшками по батарее, открыл и закрыл окно на кухне.
– Беру, – сказал он. – Через две недели подписываем в банке, деньги кладу в ячейку.
Вечером я сказала Глебу, в какой день и в каком банке сделка. Пусть узнаёт от меня, а не из синей папки, как я.
***
В банке нас посадили в маленькую переговорную со стеклянной стеной. Покупатель раскладывал на столе паспорт и очки, Жанна сверяла страницы договора. Я подняла глаза и увидела за стеклом свекровь. Рядом стоял Глеб.
– Это ко мне, – сказала я. – Одну минуту.
В коридоре пахло кофе из автомата. Глеб встал так, чтобы загородить мне дверь обратно.
– Подпишешь – подам на развод, – сказал муж. – И на Тёму. Он будет жить со мной, у мамы. У мамы трёшка. А у тебя что будет? Раскладушка у тёщи?
– Мальчику нужен отец и нормальный дом, – сказала свекровь. – А не мотаться по чужим углам.
– Нормальный дом я Тёме и покупаю, – сказала я. – Без твоей ипотеки и без вашей трети.
– Суд решит, в каком доме Тёма будет жить, – сказал Глеб. – Квартира в браке получена, деньги общие.
– Вот пусть суд и решит, – сказала я. – Задаток ты судье сам покажешь или мне принести?
Свекровь быстро посмотрела на сына. По её лицу было видно: про задаток она знала, а вот что знаю я, – нет.
Глеб отступил от двери на полшага.
Я вернулась в переговорную и села на своё место. Покупатель посмотрел через стекло, как свекровь что-то горячо выговаривает сыну.
– У вас всё в порядке? – спросил он.
– У меня – да, – сказала я и взяла ручку.
Я подписала договор на каждой странице. Покупатель при нас положил деньги в ячейку.
– Через неделю регистрация, – сказала Жанна уже на крыльце. – Придёт выписка, и откроете ячейку.
Выписка пришла в четверг. В тот же день я открыла ячейку и положила все деньги за бабушкину квартиру на свой счёт, до копейки.
Глеб после банка ночевал у матери. Вещи свои собирать не стал, и я собрала их сама: сложила в коробки, подписала маркером «зимнее», «инструменты», «документы Глеба». Потом написала ему: «Коробки у двери. Забери до субботы, в воскресенье здесь новые хозяева».
Грузчики ругались на буфет всю лестницу. В поворот между третьим и вторым этажом он не пролезал, и его несли стоя, как шкаф.
– Хозяйка, может, оставите его? – спросил бригадир на площадке. – Такие сейчас никто не возит.
– А я вожу, – сказала я. – Несите.
Я шла следом и прижимала к себе стеклянные дверцы, завёрнутые в Тёмины пелёнки.
Глеб приехал в субботу утром. Вынес коробки по одной, на последней остановился в дверях.
– Встретимся в суде, – сказал он.
– Встретимся, – сказала я. – Заодно задаток обсудим.
Он хлопнул дверью. Дверь была уже не моя.
Я осталась одна в пустой квартире. На полу светлели квадраты от мебели, на стене торчал гвоздь от бабушкиного календаря. Я села на подоконник, и колени затряслись так, что пришлось обхватить их руками. Бабушкина квартира уходила к чужим людям, но ни рубля из неё не ушло к Инге.
Вечером мама поставила Тёмину кроватку у окна в моей старой комнате и долго стояла над ней, пока он не уснул.
– Поля, – сказала мама уже на кухне. – А может, надо было отдать им эту треть? Под расписку, у нотариуса. Глеб бы вернул, он же не чужой. Жила бы сейчас в трёшке, с мужем.
– Могла, – сказала я. – Не смогла.
– Почему?
– Бабушка эту квартиру двенадцать лет в очереди на заводе ждала. А оставила мне. Чтобы у меня свой угол был. Не у Инги.
Мама вздохнула и подлила мне чаю. Больше в тот вечер мы про это не говорили.
***
Повестка пришла в середине мая. Глеб просил признать деньги от продажи общими и отдать ему половину. И определить место жительства Тёмы с отцом, по адресу свекрови.
– В феврале была треть, – сказала я маме и прижала повестку магнитом к холодильнику. – Теперь уже половина.
– Юриста ему, конечно, мать наняла, – сказала мама. – Сам бы он не догадался.
Ждать заседания я не стала. На алименты подала сама, мировому судье, приказом: четверть от зарплаты Глеба. Возражений от него не пришло. Развели нас в июне, за десять минут, и про деньги там никто не спорил: деньги ждали своего суда.
В июне же из опеки пришла инспектор. Посмотрела кроватку, открыла холодильник, спросила, кто сидит с Тёмой, когда я выхожу в магазин.
– Я сижу, – сказала мама. – Бабушка.
Инспектор всё записала в акт и ушла.
На заседание в июле свекровь пришла в том же костюме, что и на юбилей. Её вызвали свидетелем.
– Она увезла ребёнка из семьи, – сказала свекровь судье. – Живут у тёщи вдвоём в одной комнате. Отца мальчик не видит. А у нас трёшка, я на пенсии, сидела бы с ним каждый день.
– Отца Тёма видит каждую субботу, – сказала я. – Глеб приезжает и гуляет с ним два часа. Комната у нас с Тёмой своя, отдельная, в акте опеки это написано.
Юрист Глеба, молодой и очень уверенный, объяснил судье, что квартира получена в период брака и продана в период брака, а значит, деньги общие.
– Квартира получена по наследству, – сказала я. – Свидетельство есть в деле. И у меня встречный иск.
Я передала секретарю копию соглашения о задатке.
– Сто пятьдесят тысяч из общих денег муж без моего согласия отдал за сестру. Прошу учесть это при разделе.
Судья прочитала копию и посмотрела на Глеба.
– Истец, вы передавали этот задаток?
– Это сестре, – сказал Глеб. – Для семьи.
– Для чьей семьи? – спросила судья.
Глеб не ответил. Свекровь на скамье закрыла глаза.
Решение огласили в августе. Деньги от продажи бабушкиной квартиры суд признал моими. Половину задатка, семьдесят пять тысяч, Глеб должен вернуть мне. Тёма остаётся жить со мной.
В коридоре свекровь прошла мимо, потом всё-таки остановилась.
– Студию Инге я и без тебя купила, – сказала она. – Дачу продала. Инга с мая там живёт.
– Поздравьте её от меня, – сказала я.
В сентябре я купила двушку на маминой улице. Старый кирпичный дом, третий этаж, окна во двор. Без ипотеки, на бабушкины деньги.
Глеб живёт у матери, в бывшей комнате Инги. По субботам гуляет с Тёмой два часа, а по воскресеньям собирает Инге мебель в студии: Инга выкладывает фотографии, и на одной я узнала его руку с шуруповёртом. Четверть приходит десятого числа, день в день. Долг за задаток он переводит по пять тысяч, без единого слова в назначении платежа.
В декабре Тёме два года. Глеб уже спросил, можно ли тогда брать его с ночёвкой. К маме.
Буфет мы ставили втроём: я, мама и сосед снизу.
– Он же тебе треть кухни съел, – сказала мама.
– Пусть, – сказала я. – Эту треть я никому не отдам.
Я протёрла стеклянные дверцы, поставила на полку Тёмину чашку с зайцем и закрыла буфет на маленький бабушкин ключик.
