– В печь его брось или за отвалы снеси, Вера! Он до рассвета остынет, не жилец этот заморыш!
Кладовщица Клавдия с грохотом опустила на весы железный совок с мукой. В цехе готовой продукции районного хлебозавода пахло горячим ржаным караваем, ванилью и влажным паром.
А у раскрытых ворот дебаркадера, где свистел колючий ноябрьский буран, стояла Вера Сергеевна – сменный технолог хлебозавода, в белом накрахмаленном халате поверх шерстяной кофты. В руках она бережно, точно горячий хлебец, держала фанерный ящик из-под прессованных дрожжей.
На дне ящика, на клочке серой упаковочной мешковины, лежало существо, в котором трудно было признать живую душу.
Рыжий котёнок, не больше рукавицы, был похож на скомканный грязный войлок.
Одно ухо напрочь отморожено, шёрстка на боках свалялась и висит колтунами, задняя лапка неестественно вывернута в суставе, а веки слиплись от засохшей сукровицы. Он даже не дрожал – оцепенел в ледяной коме.
– Где ты его снова откопала на мою голову? – сердито прикрикнула Клавдия. – Водитель муковоза под пандусом нашёл, в пустой бочке из-под солярки пищал. Мы его к батарее положили, а толку ноль. Вера, брось. Ты сорок девять лет на свете живёшь, а всё как институтка сердобольная. Сама одна в четырёх стенах кукуешь, ещё этого задохлика в дом тащить вздумала!
– Не задохлик он, Клаша, – тихо, но твёрдо ответила Вера, прижимая ящик к груди. – У него сердце под рёбрышками бьётся. Мелко-мелко, но бьётся.
В дебаркадер заглянул заводской сторож Савелий, мужик пожилой, основательный:
– Сергевна, ветеринарка наша районная на замке до понедельника. Доктор Селезнёв в область на курсы уехал. Не вытянешь ты его. Лапа перебита, обморожение у него. Грех один на душу возьмёшь – смотреть, как животина на глазах кончается.
– Ничего, Савелий, – Вера запахнула пальто прямо поверх халата. – На смене я всё сдала, отчёты закрыты. До понедельника сама управлюсь.
Её двухкомнатная квартира на окраине городка встретила тишиной, в которой гулко тикали настенные часы с кукушкой. После гибели мужа пять лет назад Вера жила затворницей.
Свекровь, Римма Андреевна, учительница литературы на пенсии, так и не простила невестке той аварии: хоть вины Веры не было вовсе, свекровь замкнулась в своей надменной скорби. Изредка приходила с проверками, непонятно зачем ей это было нужно?
Первая ночь стала для Веры испытанием на прочность.
Она устроила ящик возле чугунной батареи в кухне, положила внутрь тёплую грелку, обёрнутую махровым полотенцем. Стеклянная пипетка не слушалась: разбавленное тёплое молоко с глюкозой стекало по безжизненному подбородку котёнка на подстилку.
Челюсти зверька судорожно сжались, зубки крошечные, как маковые зёрна.
– Ну давай же, рыжик… – шептала Вера, сидя на корточках перед батареей в третьем часу ночи. Глаза её щипало от усталости. – Хлеб наш заводской помнишь? Он теплом пахнет, жизнью. Ты ведь за этим теплом к нам приполз. Не сдавайся.
Около четырёх утра котёнок впервые сделал слабое глотательное движение.
Горлышко дёрнулось, крошечный шершавый язычок слизал каплю с пальца. Вера обессиленно прислонилась спиной к кухонному буфету, чувствуя, как по щеке ползёт горячая слеза.
В полдень в дверь настойчиво и сухо постучали.
На пороге стояла Римма Андреевна.
Пальто с каракулевым воротником застёгнуто на все пуговицы, седые букли аккуратно уложены под фетровый берет. Свекровь никогда не предупреждала о визитах, считая контроль своим священным долгом.
– Ты почему телефон отключила, Вера? – строго произнесла она с порога, снимая перчатки. – В городе метель, на хлебозаводе сказали – смена кончилась вечером, а ты трубку не берёшь.
Она прошествовала на кухню, поставила сумку с творогом на табурет и вдруг замерла, опустив очки на переносицу.
– Это ещё что за чучело?
– Котёнок, Римма Андреевна. На дебаркадере замерзал.
– Это не котёнок, Вера, это источник заразы, – безапелляционно отчеканила бывшая учительница. – Ты взрослая женщина, ведущий технолог крупного предприятия, а занимаешься ерундой. Посмотри на него: лапа сломана, глаз вытек, шерсти нет. Он сдохнет к вечеру, а ты разводишь здесь антисанитарию. Немедленно отнеси в помойку!
Вера поднялась от плиты, где грелся свежий ромашковый настой.
– Я никуда его не понесу, Римма Андреевна. Игорь бы никогда не выбросил того, кто дышит. Никогда.
Имя погибшего сына повисло между ними тяжёлым свинцовым грузом.
Свекровь поджала тонкие губы, глаза за стёклами очков вспыхнули колючим огнём:
– Не смей прикрываться памятью Игоря! Он был разумным человеком, не то что ты, дурочка!
В этот момент в ящике послышался тонкий, отчаянный писк.
Котёнок с трудом приподнял крошечную голову. Единственный открывшийся глаз – ярко-янтарный, упрямый – уставился прямо на старуху.
Римма Андреевна осеклась на полуслове. Она медленно подошла к ящику, оперлась на табурет и долго разглядывала рыжий комок.
– Господи помилуй… – вырвалось у неё тихо, совсем другим, домашним голосом. – У него же кожица на животе прозрачная, рёбра торчат. Кто ж тебя так, огрызок?
Она молча сняла каракулевое пальто, повесила на вешалку у двери, закатала рукава трикотажной кофты и вымыла руки хозяйственным мылом.
– Пипетку положи, неумеха. Ты ему рот зальёшь, он захлебнётся. Смесь где? Добавь две капли камфорного масла на блюдце рядом для стимуляции дыхания. Нас на курсах гражданской обороны ещё в шестьдесят восьмом этому учили. Давай сюда полотенце.
Она села на табурет, взяла котёнка на колени с той поразительной крестьянской уверенностью, которую не смогла вытравить даже сорокалетняя работа в городской школе. Пальцы свекрови, сухие и узловатые от артрита, двигались мягко и безошибочно.
И котёнок стал есть – жадно, крошечными глотками втягивая тёплое молоко с подушечки её пальца.
– До вечера останусь, – сухо буркнула Римма Андреевна, не глядя на невестку. – А то загубишь животину своей бестолковостью. Назовём его Рыжиком. Рыжий, как новгородская береста.
К вечеру воскресенья Рыжик уже уверенно пил из пипетки, а свекровь осталась ночевать на диване в гостиной.
Стена пятилетнего ледяного отчуждения дала первую глубокую трещину.
Женщины по очереди вставали каждые два часа, грели воду, промывали больной глаз чайной заваркой.
А в ночь на вторник ударила настоящая сибирская пурга.
Ветер выл в вентиляционных каналах пятиэтажки, за окнами бушевала белая стена снега. Около трёх часов ночи Вера проснулась от хриплого, надсадного свиста.
Она кинулась на кухню: котёнок бился в ящике, широко разевая пасть. Его маленькие бока ходили ходуном, из носика пузырилась белая пена.
– Римма Андреевна! – закричала Вера. – Он задыхается!
Свекровь выскочила в коридор в фланелевом халате, мгновенно оценила обстановку:
– Отёк лёгких. Осложнение после переохлаждения. Срочно нужен антибиотик и кислородная камера, иначе до утра лёгкие зальёт!
– Но в городе буран! Ни одно такси не поедет на ту сторону реки, мост замело!
– Звони Григорию из второго подъезда! – приказала Римма Андреевна, и в её голосе зазвучали стальные интонации завуча. – У него старый полноприводный уазик-«буханка». Скажи: если откажет, я лично припомню ему все тройки по русскому, которые натягивала его оболтусам!
Через пятнадцать минут старый армейский уазик уже ревел мотором у подъезда.
Бывший автомеханик автобазы дядя Гриша, хмурый и невыспавшийся, молча распахнул дверцу:
– Садитесь быстрее! Если встанем – замёрзнем все вместе.
Они пробивались сквозь кромешную снежную мглу сорок бесконечных минут. Машину швыряло по заносам, дворники едва справлялись.
Вера сидела на переднем сиденье, прижимая Рыжика к груди под пуховиком, согревая его собственным дыханием и считая каждый судорожный вдох. А сзади сидела Римма Андреевна и впервые за пять лет вслух, твёрдым голосом читала молитву о сохранении всякого живого существа.
В районной дежурной ветеринарной лечебнице сонный фельдшер оторопел, когда в приёмный покой ввалилась эта странная компания: заплаканная молодая женщина, суровая пенсионерка и шофёр в промасленном тулупе.
– Вы с ума сошли? В такую метель из-за полудохлого котёнка через реку переть?
– Делай укол, мил человек, – не повышая голоса, но так, что фельдшер невольно вытянулся в струнку, произнесла Римма Андреевна. – Ампулу преднизолона, фуросемид для снятия отёка и антибиотик широкого спектра. Рассчитывай дозировку на сто пятьдесят граммов веса. И подключи кислород. Давай, живо!
Фельдшер спорить не посмел.
Кризис миновал лишь к семи часам утра, когда за зарешеченными окнами лечебницы утихла буря и забрезжил холодный розовый рассвет.
Дыхание котёнка выровнялось, пенные пузыри исчезли, он свернулся клубочком на резиновой грелке и крепко уснул.
– Жить будет ваш бедолага, – покачал головой фельдшер, пряча шприцы. – Честно скажу: один шанс из тысячи был. Вы его буквально с того света выдернули. Лапу позже загипсуем, чуть ткани окрепнут, кости у малышей быстро срастаются.
Обратно ехали по расчищенному грейдером тракту. Город сверкал ослепительным чистым снегом, пахло морозной свежестью и печным дымом.
В квартире Вера накрыла стол к завтраку.
Нарезала свежего хлеба, достала земляничное варенье. Римма Андреевна сидела у батареи, держала на коленях спящего рыжего найдёныша и осторожно гладила его единственное целое ушко.
– Знаешь, Вера… – негромко заговорила свекровь, не поднимая глаз. – Я ведь все эти пять лет думала, что ты каменная. Что похоронила Игоря и живёшь себе спокойно, работу работаешь, хлеб печёшь. А ты… ты живая. До самой глубины живая. Прости меня, старую дуру. За злобу мою прости.
Вера подошла, молча обняла свекровь за худые, вздрагивающие плечи и прижалась щекой к её седым волосам. И впервые за долгие годы в доме не было ни обид, ни недомолвок – только тихий покой и тепло спасённых сердец.
Прошло пять месяцев.
В лабораторию хлебозавода вбежала сияющая Клавдия:
– Вера Сергеевна, там к тебе гости! При параде!
Вера вышла на проходную.
У турникета стояла Римма Андреевна в новом весеннем платке. А у неё на руках гордо восседал крупный, лоснящийся рыжий кот с янтарными глазами и пушистым загривком.
– Принимай комиссию, невестка, – с улыбкой сказала свекровь. – Рыжик лично пришёл проверить, хорошо ли сегодня подрумянился хлеб. А вечером ждём тебя на пироги с капустой. Мы с ним уже и тесто поставили.
Кот посмотрел на Веру и звонко, по-хозяйски мявкнул на всю проходную.
Жизнь окончательно вернулась в свои берега.
