Пакеты из-под хлеба я складываю треугольничками. Меня этому научила ещё мама, в восьмидесятые, когда пакет был ценностью и его стирали, сушили на верёвке над ванной и носили до дыр. Сейчас пакетов у каждого полный ящик, но я всё равно складываю: разглаживаю ладонью на столе, сворачиваю полоской, потом уголком, уголком, уголком — и заправляю хвостик. Получается аккуратный треугольник размером со спичечный коробок. У меня их целая жестяная банка из-под индийского чая, со слоном на крышке.
Алина, когда первый раз это увидела, засмеялась так, что чуть не уронила телефон.
— Ба, ты что, оригами делаешь?
— Порядок я делаю. Чтобы в ящике не валялось.
— Можно я сниму? Это же контент! Бабушка-оригамистка!
Я махнула на неё полотенцем, но не сильно. Мне было приятно, что она смеётся. Что она вообще здесь, у меня, в моей двушке на улице Победы, где после смерти Виктора Семёновича восемь лет было тихо, как в библиотеке.
Алина — моя внучка, дочь моей Оксаны. Ей девятнадцать. Оксана с мужем живут в Каменске-Уральском, а Алина в этом году поступила в Екатеринбург, в университет, на экономический. Общежитие ей не дали — сказали, мест нет, местным из области в последнюю очередь. Снимать комнату — пятнадцать тысяч минимум, а у Оксаны с Пашей и так кредит за машину и ипотека на их трёшку.
— Мам, — сказала Оксана по телефону в августе, — а может, Алинка у тебя поживёт? Ну, пока учится. Хоть первый курс. Ты же одна, тебе веселее будет. И присмотришь за ней, а то я с ума сойду, что она в чужом городе.
— Пусть живёт, — сказала я. — Комната Витина свободная.
Комнату я готовила неделю. Перестирала шторы, поменяла на кровати матрас — купила новый, ортопедический, в рассрочку. Вынесла на балкон Витин книжный шкаф с подшивками «Науки и жизни», освободила место под письменный стол. Стол купила на Авито, мне соседка Раиса Фёдоровна помогла найти — белый, с ящиками, почти новый. Привезли его двое парней на «газели», занесли, я им ещё по сто рублей сверху дала.
Алина приехала тридцать первого августа, с двумя огромными чемоданами и рюкзаком. Огляделась, обняла меня, сказала:
— Ба, ты лучшая. Тут так уютно.
И первые недели две всё было, как я и мечтала. Алина по утрам убегала на пары, вечером возвращалась, мы ужинали вместе. Она научила меня звонить по видео через приложение, и теперь я могла видеть свою сестру Галю в Тагиле, а не только слышать. Она приготовила какую-то шакшуку — яйца, запечённые в помидорах с перцем, — и я съела две порции, хотя обычно на ночь не ем. Она рассказывала про своих одногруппников, про преподавателя по высшей математике, который ходит в жилетке и говорит «коллеги» даже уборщице.
— Ба, а покажи, как ты свои салфетки вяжешь.
Я показала. Она пробовала, путалась, бросила. Но сфотографировала мои салфетки на комоде, сказала — для своего блога, где у неё «эстетика».
Первую странность я заметила в конце сентября. Алина попросила сделать ей второй комплект ключей.
— Ба, я боюсь потерять. Пусть один у меня, а один будет у подруги, у Лизы. Она рядом живёт, если что — я к ней сбегаю.
— Так у меня же есть запасной, — сказала я. — В шкатулке, в прихожей.
— Ну ба, вдруг тебя дома не будет? Ты же на дачу к тёте Гале ездишь.
Я сделала ключи. В мастерской у рынка, двести восемьдесят рублей за комплект. Отдала Алине. Она чмокнула меня в щёку и унеслась.
Потом, в начале октября, я на выходные уезжала к Гале в Тагил — у неё юбилей был, семьдесят пять. Вернулась в воскресенье вечером. В квартире всё было чисто, даже чище, чем при мне. Полы вымыты, в ванной свежие полотенца — не мои, какие-то новые, белые, махровые, сложенные валиком. На кухне на столе — ваза с искусственными цветами, которой у меня никогда не было.
— Аль, а это откуда?
— А, это я купила! Красиво же? Ба, у тебя тут как в музее, всё такое советское. Я решила немножко освежить.
— А мои салфетки где? С комода?
— Убрала в ящик. Ба, ну они пыль собирают. Хочешь — верну.
— Верни.
Она вернула. Но я заметила, что салфетки лежат не так, как я их стелила. Перевёрнутые, изнанкой вверх. Мелочь, конечно. Подумаешь, перевернула.
В понедельник утром у лифта меня поймала Раиса Фёдоровна. Она живёт напротив, дверь в дверь, и знает про весь подъезд больше, чем управляющая компания.
— Валя, у тебя гости, что ли, были в выходные?
— Нет, я у сестры была. А что?
— Да в субботу к тебе какие-то двое заходили. Парень с девушкой, с чемоданом на колёсиках. Я в глазок видела. Ключом открыли. А в воскресенье утром ушли. Я подумала, может, родня какая.
— Это, наверное, Алинины одногруппники, — сказала я. — Она говорила, у подруги ключ.
— Ну да, ну да, — Раиса поджала губы. — Только они не очень на студентов похожи были. Лет по тридцать. И девушка всё спрашивала у парня, где тут пароль от вайфая написан.
Вечером я спросила Алину. Она даже глазом не моргнула.
— Ба, это Лизина сестра с мужем. Они из Тюмени приезжали на концерт, им переночевать негде было. Я разрешила. Ты же не против? Они аккуратные, всё за собой убрали.
— Аль, ты бы хоть спросила меня.
— Ба, ну ты же у тёти Гали была, я не хотела дёргать. Извини. Больше не буду.
И она так виновато на меня посмотрела, так по-детски надула губы, что я сразу оттаяла. Сама в её возрасте общежитских подруг таскала к маме ночевать без спроса.
А в середине октября позвонила Оксана.
— Мам! У меня для тебя сюрприз! Мы с Пашей и Алинкой скинулись и купили тебе путёвку в санаторий! В «Обуховский», на три недели, с первого ноября! Там и бассейн, и массаж, и минеральная вода. Ты же сколько лет никуда не ездила!
— Оксан, да зачем же… Это же дорого.
— Мам, ну ты что! Ты нам столько помогаешь, Алинку приютила. Это от всех нас. Отдохнёшь, подлечишься. Тебе давно надо.
— А Алина как же одна?
— Мам, ей девятнадцать! Справится. Ну что ты, в самом деле.
Я растрогалась до слёз. Сидела потом на кухне и представляла этот санаторий: белые простыни, процедуры, прогулки по сосновому бору, вечером танцы под баян. Я на танцы не пойду, конечно, но посмотреть можно. Позвонила Гале, похвасталась. Галя сказала: «Ну Оксанка у тебя золото. Мне мои даже на день рождения цветы с доставкой присылают, а чтоб путёвку — никогда».
Двадцать восьмого октября у меня была запись в поликлинику, к терапевту, на одиннадцать сорок. Справку для санатория надо было получить, санаторно-курортную карту. Я пришла к одиннадцати, как приличный человек, а мне в регистратуре сказали, что терапевт Ольга Николаевна заболела, приём перенесли на завтра, а тех, кто записан, должны были обзвонить, но не успели. Я постояла, поругалась немножко для порядка — не на девочку в окошке, конечно, а вообще, в воздух — и пошла домой. Было без двадцати двенадцать. Алина говорила, что сегодня у неё пары до трёх.
Я поднялась на четвёртый этаж пешком — лифт у нас опять стоял с запиской «Ремонт». Достала ключ. И тут поняла, что дверь не заперта на нижний замок, только захлопнута на верхний. Значит, Алина дома. Наверное, пары отменили, подумала я и тихонько открыла.
В прихожей стоял её рюкзак. На вешалке висела её куртка. Из кухни доносился голос — Алина говорила по телефону, громко, по громкой связи, как она любит, и посуда звякала.
— …да нет, Влад, ты не понял. Она в «Обуховском» будет до двадцать второго. Три недели. Двадцать один день. Если брать по три с половиной за сутки, а в выходные по четыре, это семьдесят с лишним тысяч чистыми. Минус уборка, ну я сама уберусь, чего там.
— А если соседи сдадут? — спросил мужской голос, искажённый динамиком. — Та бабка напротив, которая всё в глазок смотрит?
— Раиса-то? Да ну. Я ей скажу, что это мои друзья. Она в прошлый раз поверила. Бабушка ничего не заметит. Она вернётся, а тут всё как было, салфеточки на месте, банка со слоном на месте. Я в прошлый раз проверяла — она даже не поняла, что у нас люди жили. Спросила только, откуда полотенца.
— А мать твоя?
— А мама в доле, ты что. Мама эту путёвку и придумала. Она её по профсоюзу взяла, со скидкой, почти даром. Ей на кредит за машину не хватает, у них в декабре платёж большой. Мама говорит, бабушке всё равно, она пенсионерка, ей отдохнуть полезно, а квартира пусть работает. Чего ей простаивать.
— А объявление?
— Уже висит. Я ещё в сентябре выложила, фотки красивые сделала. Только салфетки бабкины убрала, а то колхоз. На ноябрь уже три брони. Одна семья из Перми на неделю, с ребёнком. Прикинь, они спрашивали, есть ли детская кроватка. Я сказала, есть раскладушка.
Влад засмеялся. Алина тоже засмеялась. Звякнула ложка о чашку.
Я стояла в прихожей, в пальто, с пакетом из аптеки в руке. В пакете лежали таблетки от давления и мазь для коленей. Я держала его и не понимала, куда его деть. Как будто у меня в руке была граната, а не мазь.
Банка со слоном на месте. Салфеточки на месте. Бабушка ничего не заметит.
Я тихо вышла обратно на площадку. Тихо закрыла дверь. Постояла. Потом позвонила в дверь напротив.
Раиса Фёдоровна открыла сразу. Наверное, стояла у глазка.
— Валя? Ты чего? На тебе лица нет.
— Рая, можно я у тебя посижу? Немного.
Она провела меня на кухню, поставила чайник. Я сняла пальто, повесила на спинку стула. Руки у меня тряслись, и я спрятала их под стол, на колени, как школьница.
— Рая, скажи мне честно. Сколько раз ко мне люди с чемоданами приходили?
Раиса помолчала. Налила мне чаю, пододвинула сахарницу.
— Валя, я не хотела тебе говорить. Думала — твоё дело, твоя внучка. Четыре раза. В сентябре один раз, когда ты в собес ходила на целый день. И три раза в октябре — на выходных и ещё раз в среду, когда ты к Гале ездила с ночёвкой. Разные. Один раз какие-то шумные были, музыка до двух ночи. Я хотела полицию вызвать, а потом думаю — нет, это ж Валина квартира, неудобно.
— Почему ты мне не сказала?
— Говорила же. Про первых. А ты сказала — одногруппники. Я и подумала: значит, ты знаешь и разрешаешь. Кто я такая, чтоб лезть.
Я смотрела в окно Раисиной кухни. Окно выходило во двор, на ту же самую площадку, куда выходило и моё. Песочница, качели, гаражи-ракушки. На этих качелях Алину в три года катал Виктор Семёнович, когда Оксана привозила её к нам на всё лето. Алина тогда кричала «выше, деда, выше!», а он боялся и раскачивал совсем чуть-чуть, и она сердилась и топала ножкой в красной сандалии. Потом она засыпала у меня на руках в этой самой квартире, в Витиной комнате, на раскладном кресле, и я пела ей «Спят усталые игрушки», а она во сне сосала палец.
— Валя, — Раиса тронула меня за плечо. — Ты не плачь. Ещё не хватало, давление поднимешь.
— Я не плачу, Рая. Я вспоминаю.
Я сидела у Раисы два часа. Слышала, как в три часа хлопнула моя дверь — Алина ушла, наверное, «на пары». Потом вернулась к себе. Квартира была пустая, чистая. Пахло Алиниными духами и кофе. На комоде лежали мои салфетки — опять изнанкой вверх.
Я открыла ноутбук. Пароль от него мне когда-то поставил Виктор Семёнович, дата нашей свадьбы. Я не очень умею с интернетом, но Авито нашла. Набрала в поиске: «посуточно, Победы». И почти сразу увидела.
«Уютная двушка у метро, для семьи или пары, всё есть для комфортного проживания, тихий двор, вежливый хозяин». Двенадцать фотографий. Моя кухня, без клеёнки, с белой скатертью и той самой вазой с искусственными цветами. Моя ванная, с белыми полотенцами валиком. Витина комната с белым столом. Моя комната. Моя кровать, застеленная не моим пледом, а каким-то серым, в рубчик. Мой балкон, с которого вынесли Витин шкаф — его я увидела потом, в кладовке, за коробками.
Двадцать три отзыва. Средняя оценка — четыре и девять. «Всё чисто, хозяйка приветливая». «Удобно, рядом метро». «Немного старая сантехника, но в целом норм».
Хозяйка приветливая.
Я пролистала отзывы до самого первого. Он был от начала сентября — от той самой недели, когда Алина только привезла свои чемоданы и плакала у меня на плече, что боится чужого города. Значит, объявление она выложила почти сразу. Ещё до того, как научила меня звонить по видео.
Я закрыла ноутбук. Посидела. Потом позвонила Оксане.
— Мам? — она ответила бодро. — Ну что, справку взяла?
— Нет, Оксан. Терапевт заболела.
— Ой, ну ничего, завтра возьмёшь. Ты собирайся потихоньку, первого же выезжать. Купальник есть у тебя? Там бассейн.
— Оксан, — сказала я. — А сколько стоит эта путёвка?
— Мам, ну какая разница! Это подарок.
— А сколько у тебя платёж за машину в декабре?
Тишина. Долгая, тяжёлая. Я слышала, как у Оксаны на кухне работает телевизор.
— Мам, ты о чём?
— Я сегодня пришла из поликлиники на час раньше, Оксан. Алина была дома. Говорила по телефону с Владом. Громко, на всю кухню. Про семьдесят тысяч. Про три брони на ноябрь. Про семью из Перми с ребёнком. И про то, что ты в доле и что путёвку ты придумала.
— Мам…
— Я видела объявление. Двадцать три отзыва, Оксана. Хозяйка приветливая.
— Мам, подожди, это не так… Ну то есть так, но… Мам, ну что такого? Ну ты же всё равно уезжаешь! Квартира пустая стоит! Мы же не воруем ничего, не ломаем! Алинка всё убирает! Какая тебе разница?
— Какая мне разница? — я сама удивилась, каким ровным у меня стал голос. — Оксана, по моей кровати чужие люди спали. На моей кухне чужие ели. В Витиной комнате. А вы мне врали. Обе. И ещё санаторий мне подсунули, чтобы я не мешала.
— Мы не подсунули! Тебе правда надо отдохнуть!
— Мне надо было знать, что в моём доме творится.
— Мам, ну ты сама подумай! — Оксана сорвалась на крик. — У нас кредит! У Паши на работе урезали премию! Алинке на учёбу, на одежду, на проезд! А у тебя двушка в центре простаивает, и ты в ней одна, как сыч! Мы бы тебе тоже отдали часть, честно!
— Не кричи на меня, Оксана. Я тебе не Алина.
Я положила трубку. Руки уже не тряслись.
Вечером Алина пришла домой как ни в чём не бывало. С пакетом из «Пятёрочки», весёлая.
— Ба, я тебе творожки купила, те, которые ты любишь. С изюмом. Ба? Ты чего в темноте сидишь?
Я сидела в кухне, не включая свет. Только с улицы падал жёлтый свет фонаря.
— Аля, садись.
Она села. Я видела её лицо в полутьме, и мне показалось, что она уже всё знает. Оксана, конечно, позвонила ей сразу после меня.
— Ба, мама звонила…
— Я знаю.
— Ба, ну прости. Ну правда. Это не так страшно, как ты думаешь. Это просто подработка. Все так делают.
— Все сдают чужие квартиры без спроса?
— Ну это же не чужая. Это бабушкина. Это почти наша.
Вот это «почти наша» меня и добило. Я встала, включила свет. Алина зажмурилась.
— Аля. Эта квартира моя. Моя и дедушкина. Мы её двадцать лет ждали от завода, жили в коммуналке с соседом-пьяницей. А потом ещё десять лет ремонт делали своими руками, потому что на мастеров денег не было. Дедушка сам плитку в ванной клал. Сам. Ты по этой плитке ходишь каждое утро. И чужие люди по ней ходят. За три с половиной тысячи в сутки.
— Ба…
— Ты знаешь, что я как собственник за всё здесь отвечаю? Если твои постояльцы затопят соседей снизу — платить буду я. Если что-то случится — пожар, драка, ребёнок из той семьи из Перми с балкона высунется — отвечать буду я. Не ты, не Влад, не мама. Я. А я даже не знала, кто у меня ночует.
Алина опустила голову.
— Я не подумала.
— А налоги? Деньги-то вы получали на чью карту?
— На мою.
— Вот видишь. А если бы соседи пожаловались в управляющую компанию, что у нас гостиница? А если бы кто-то из постояльцев с чем-нибудь нехорошим приехал? Я бы с участковым разговаривала. Мне шестьдесят восемь лет, Аля.
Она заплакала. По-настоящему, громко, как в детстве, когда разбивала коленку. Я села рядом. Но обнимать не стала.
— Аля, мне больно не от того, что ты сдавала. Мне больно от того, что ты смеялась. «Бабушка ничего не заметит». «Салфеточки на месте». Я ведь всё слышала. Я стояла в прихожей с мазью для коленей.
— Ба, я не со зла…
— Я знаю, что не со зла. Это ещё хуже. Со зла — это хоть понятно.
На следующий день я сходила в поликлинику, получила-таки справку от Ольги Николаевны. Вернулась домой. Позвонила в санаторий и узнала, что путёвку и правда купили через профсоюз Оксаниного завода, по льготной цене. Сдавать её обратно было поздно. Тогда я позвонила Гале в Тагил.
— Галь, поедешь в «Обуховский» вместо меня? На три недели, всё оплачено.
— Валя, ты что, с ума сошла? А ты?
— А я дома посижу. У меня дела.
Галя, подумав минуты три, согласилась. Ей надо было только переоформить путёвку — в санатории сказали, что это можно, если заплатить разницу, она небольшая. Разницу я заплатила сама.
В тот же вечер мне позвонил Паша, Оксанин муж. Он звонит мне раз в год, на день рождения, и всегда говорит одно и то же: «Валентина Сергеевна, здоровья вам и долгих лет». А тут позвонил в среду, в девятом часу вечера.
— Валентина Сергеевна, извините, что поздно. Я только что узнал. Оксана мне рассказала. Про квартиру, про Авито.
— Ты не знал, Паша?
— Клянусь, не знал. Она мне сказала, что путёвку вам профсоюз подарил, а она только оформила. Я ещё радовался, думал, хоть тёща отдохнёт. Валентина Сергеевна, мне стыдно. Честное слово. У нас правда платёж в декабре большой, но я бы занял, у брата бы занял, у кого угодно. Я бы никогда…
— Я верю, Паша.
— Я с Оксаной поговорил. Серьёзно поговорил. Она ревёт, говорит, это Алинка придумала, а она только помогла. А Алинка говорит, что это мама придумала. Я уже не знаю, кому верить.
— Обеим, Паша. Обе придумали. Одна сказала, другая подхватила.
Он помолчал. Я слышала, как он дышит в трубку — тяжело, как после лестницы.
— Что я могу сделать?
— Ничего, Паша. Это между мной и ними. Спасибо, что позвонил.
Ещё через день Раиса привела ко мне своего племянника Костю. Костя работает юристом в какой-то управляющей компании и знает всё про жильё. Он сел на мою кухне, посмотрел на банку со слоном, на пакеты-треугольнички, на меня, и сказал:
— Валентина Сергеевна, давайте по порядку. Квартира в собственности чья?
— Моя. После мужа я наследство оформила, всё на мне.
— Внучка у вас прописана?
— Нет. Она прописана в Каменске, у родителей.
— Тогда всё просто. Она здесь живёт по вашему разрешению, как гость. Никаких прав на квартиру у неё нет. Сдавать её она не имела права ни на день — сдать жильё может только собственник или тот, кому собственник это прямо разрешил, лучше письменно. Все её договорённости с постояльцами — это её личные договорённости, к вам они отношения не имеют. Пустить их сюда вы не обязаны. Деньги им возвращать будет она.
— А если я их просто не пущу?
— Не пускайте. Имеете полное право. Только по-человечески объясните, что их обманули, не они виноваты. А внучка пусть сама с ними разбирается и деньги отдаёт. И замок я бы на вашем месте поменял, раз ключи у посторонних могли побывать. Мало ли, кто копию сделал.
Замок мы договорились поменять потом, когда всё закончится. Костя обещал прийти по первому звонку, со своим инструментом.
А вечером Алина весь ужин уговаривала меня ехать в санаторий.
— Ба, ты рада? Там, говорят, грязелечение есть. И скандинавская ходьба. Ты же хотела палки купить.
— Хотела, — сказала я.
— Ба, а ты не передумаешь? Ну, вдруг давление, вдруг ещё что. Ты обязательно езжай, ладно? Деньги же уплачены.
— А если передумаю, Аль? Что тогда?
Она замерла с вилкой в руке. Я видела, как у неё в голове щёлкают цифры: три брони, семья из Перми, предоплата, Влад.
— Ну… Ничего. Просто жалко будет. Мама старалась.
— Мама старалась, — повторила я. — Это точно.
Первого ноября утром я собрала сумку — для вида. Алина помогала мне складывать вещи. Мы обе молчали. Она не знала, что я не поеду. Я сказала, что Галя меня отвезёт на своей машине, и вышла из квартиры с сумкой. Постояла у лифта, послушала, как Алина за дверью защёлкивает замок. Потом позвонила в дверь напротив. Раиса Фёдоровна меня уже ждала.
— Ну что, Штирлиц, — сказала Раиса. — Чаю?
Я просидела у Раисы два дня. Смотрела в глазок вместе с ней по очереди. Алина бегала туда-сюда, носила какие-то пакеты. А на второй день, в субботу, к обеду, на площадке остановилась семья. Мужчина с чемоданом, женщина с сумкой и мальчик лет пяти, в синей шапке с помпоном. Мужчина набирал что-то в телефоне.
— Это пермские, — шепнула Раиса. — С ребёнком.
Я вышла на площадку. В халате и тапочках, с полотенцем на плече, будто только что из ванной. Достала свой ключ, открыла свою дверь.
— Здравствуйте, — сказала я. — Вы ко мне?
Мужчина растерялся.
— Мы… Нам сказали, квартира свободна. Мы бронировали. Посуточно, на неделю. Хозяйка Алина.
— Я хозяйка, — сказала я. — Валентина Сергеевна. А Алина — моя внучка. И сдавать мою квартиру я ей не разрешала. Извините, что так вышло. Вы ни в чём не виноваты.
Женщина побелела. Мальчик в синей шапке смотрел на меня круглыми глазами.
— Но мы же заплатили! Предоплату! Пятьдесят процентов! Нам что, на улицу?
— Нет, на улицу вы не пойдёте, — сказала я. — Вот вам телефон Алины. Звоните, пусть возвращает деньги и ищет вам гостиницу. Это её забота. А я вам пока чаю налью. Вы с дороги, ребёнок замёрз.
Они вошли неуверенно, оглядываясь. Женщина остановилась в прихожей и уставилась на комод, где лежали мои салфетки.
— Странно, — сказала она мужу. — На фотографиях этого не было. И скатерть была белая, а тут клеёнка. Серёж, может, мы вообще не туда пришли?
— Туда, — сказала я. — Скатерть белую внучка для фотографий стелила. А клеёнка моя, я с ней тридцать лет живу. Проходите на кухню, не стойте в дверях.
Мальчик сразу полез на табуретку у окна и прилип носом к стеклу — с четвёртого этажа видна была детская площадка. Женщина присела на край стула, не снимая куртки. Мужчина остался стоять, всё набирал и набирал кого-то в телефоне.
— Вы извините, — сказала женщина. — Мы правда не знали. Там же отзывы хорошие. Мы специально выбирали, чтобы с ребёнком, чтобы тихо. У Мишки в понедельник обследование в областной детской, мы на неделю приехали, гостиницы все дорогие.
— Я понимаю. Вы не волнуйтесь. Сейчас всё решим.
Я налила им чаю. В своей кухне, на своей клеёнке. Мальчику дала творожок с изюмом — тот самый, что Алина купила. Мужчина звонил Алине, Алина не брала. Потом взяла. Я слышала, как он кричит в трубку про мошенничество, про жалобу, про то, что сейчас вызовет полицию. Через сорок минут Алина прибежала, вся красная, с телефоном в руке. Увидела меня на кухне, в халате, с чайником. Остановилась в дверях.
— Ба…
— Здравствуй, Аля. Гостей встречай. Ты же у нас хозяйка приветливая.
Она вернула пермским деньги. Всю предоплату, переводом, при мне. Нашла им гостиницу через приложение — дорогую, у Плотинки, и доплатила разницу из своих. Пермская женщина на прощание сказала ей что-то такое, от чего Алина стала совсем пунцовой. А мне женщина сказала: «Спасибо вам. Вы очень добрая». И ушла, держа мальчика за руку.
Вечером Алина собрала вещи. Сама. Я её не выгоняла — она сама сказала, что поедет к Лизе. Вызвала такси.
— Ба, ты меня простишь когда-нибудь?
— Не знаю, Аля. Я тебя люблю. Это точно. А прощу или нет — посмотрим.
На следующий день пришёл Костя и поменял верхний замок. Новые ключи он отдал мне, три штуки на колечке, блестящие, с ещё острыми краями. Один я отдала Раисе — на всякий случай. Раиса взяла его так торжественно, будто орден получила.
Объявление на Авито она удалила. Я проверила. Отзывы остались — висели ещё месяц, пока профиль не закрыли.
В воскресенье вечером мне позвонила Галя. По видео, как Алина научила. На экране была её голова в белой шапочке для бассейна и кусок какого-то зелёного коридора.
— Валя! Ты не представляешь! Тут кормят пять раз в день! Мне массаж делает мальчик, ему двадцать пять лет, руки — как у скульптора! Я вчера на танцы ходила! Валя, ты дура, что отдала мне путёвку.
— Не дура, Галь. Отдыхай.
— А у тебя там как? Разобралась со своими квартирантами?
— Разобралась.
— Ну и молодец. Слушай, а тут один дедушка из Нижнего Тагила, бывший машинист, спрашивал, не замужем ли у меня сестра…
— Галя!
Она хохотала, и шапочка у неё съехала набок. А я впервые за всю эту неделю засмеялась тоже. По-настоящему, до слёз, сидя одна на кухне перед ноутбуком.
А в понедельник утром приехала Оксана. Сама, первой электричкой из Каменска, не позвонив. Позвонила в дверь — открыть своим ключом уже не смогла, замок-то новый. Я открыла. Она стояла на площадке в своём рабочем пуховике, с размазанной под глазами тушью, и держала в руках пакет с яблоками из их сада.
— Мам. Можно?
— Проходи.
Она прошла на кухню, села на Алинино место. Поставила пакет на пол. Яблоки выкатились, одно докатилось до холодильника.
— Мам, я не спала две ночи. Паша со мной не разговаривает. Алинка у Лизы живёт, трубку не берёт. Ты довольна?
— Нет, Оксан. Я не довольна. Мне от этого ничуть не лучше.
— Тогда зачем ты так? При чужих людях. Алинке девятнадцать, а ты её как преступницу выставила. Эти пермские теперь везде отзывы пишут. Её из чата студенческого чуть не выгнали, там кто-то увидел.
— А как надо было, Оксана? Сделать вид, что я ничего не знаю? Уехать в санаторий, а потом вернуться и пересчитать полотенца?
Оксана молчала. Тёрла пальцем клетку на клеёнке, как в детстве, когда приносила двойку и не знала, с чего начать.
— Мам, я правда думала, что тебе всё равно. Ты же сама говорила, что тебе одной в двух комнатах пусто. Что эхо по углам.
— Пусто. Но это моя пустота, Оксана. Я её сама выбираю. С кем мне её делить — я тоже сама выбираю.
— Я поняла, — сказала она тихо. — Я поняла, мам. Только не надо меня ненавидеть.
— Я тебя не ненавижу. Я тебя не узнаю. Это хуже.
Она уехала вечерней электричкой. Яблоки оставила. Я сварила из них компот, потому что выбрасывать еду не умею.
Оксана потом звонила ещё дважды. Первый раз кричала, что я опозорила Алину перед чужими людьми, что пермские оставили отзыв со словами «мошенница» и теперь у Алины заблокирован профиль. Второй раз плакала, что Паша её пилит за кредит, что денег нет и что я жестокая. Я выслушала оба раза. И оба раза сказала одно и то же:
— Оксана, ты могла попросить. Я бы, может, и разрешила. Мы бы вместе подумали. Комнату Витину сдать студенту, например, по-честному, с договором. Но ты не попросила. Ты решила, что я ничего не замечу.
На новый год Оксана не приехала. Прислала эсэмэску: «С праздником». Алина прислала открытку — нарисованную от руки. На ней была банка из-под чая со слоном. И надпись: «Ба, прости дуру».
Я эту открытку поставила на холодильник.
В марте Алина пришла сама. С цветами — живыми, тюльпанами, — и с тортом. Постояла на площадке, пока Раиса не высунулась и не сказала: «Да заходи ты уже, горе луковое, она дома». Я открыла.
— Ба, я ненадолго. Я просто… Я на работу устроилась. Официально. В кафе, официанткой, по вечерам. И снимаю комнату с Лизой. Я не прошусь обратно, ты не думай. Я просто хотела сказать, что поняла.
— Что поняла, Аля?
Она помолчала. Посмотрела на комод, где лежали мои салфетки. Правильной стороной вверх.
— Что это не почти моё. Это твоё. И что ты всё замечаешь.
Мы пили чай. Она рассказывала про кафе, про то, что у неё теперь болят ноги к концу смены и что она стала оставлять официантам чаевые, когда сама куда-нибудь ходит. Я слушала. Уже в прихожей, натягивая ботинки, она вдруг сказала, не поднимая головы:
— Ба, а можно я по воскресеньям буду приходить? Просто так. Помогать. Окна там помыть или в магазин сходить. Без всего.
— Приходи, — сказала я. — Только звони сначала. В дверь звони, а не ключом.
— Хорошо, ба. В дверь.
Потом она ушла, а я долго мыла её чашку.
Ключи от моей квартиры, второй комплект, она мне вернула ещё в ноябре. Я их не выбросила. Положила в банку из-под чая, со слоном на крышке. К пакетам-треугольничкам.
Пусть полежат.
Знакомые мне говорят разное. Одни считают, что я правильно сделала и что внучку с дочкой надо было проучить ещё строже, раз они так легко решили распоряжаться моей квартирой за моей спиной. Другие говорят, что я перегнула: подумаешь, сдавали, пока меня нет, ничего ведь не сломали, а я опозорила родную внучку перед чужими людьми и рассорилась с дочерью из-за денег, которые мне и не нужны. А вы как считаете — пустили бы вы такую внучку обратно жить, или после такого ключи ей больше не доверишь? Напишите в комментариях, мне правда важно, кто из нас прав.
