В понедельник я сидела над сметой на ремонт кровли школы и ставила на полях риски. Это у меня с самого первого года работы: проверила строчку, провела ногтем короткую черту и пошла дальше. Экспертиза срезала нам утеплитель, и я пересчитывала ведомость объёмов заново, когда на столе загудел рабочий мобильный.
– Нина Павловна? Отдел опеки и попечительства, Шустова. Поступило обращение по поводу вашего сына, Матвея.
Я положила карандаш на смету. Голос у женщины был сухой и ровный, без нажима. Так разговаривают люди, которые произносят этот текст по нескольку раз на дню и давно перестали слушать, что отвечают им в трубку.
– Что пишут? – спросила я.
– Что ребёнок прозрачный. Что дома холодно и он ходит в двух кофтах. Нам нужно прийти и посмотреть условия, на этой неделе. Когда вам удобно?
Это слово я узнала сразу. Так про Матвея говорила только одна женщина на свете, моя свекровь. Она этим словом называла всех худых, кого видела: соседских мальчишек, продавщицу из хлебного, собственного сына, когда тот вернулся из армии. И в двух кофтах Матвея видела тоже только она. Вчера, в воскресенье, у нас за столом.
Я не стала ничего объяснять. Всю жизнь я защищаю сметы перед проверяющими и знаю одно: кто начинает оправдываться, тот уже проиграл половину.
– Приходите в среду, – сказала я. – К половине третьего. Как раз обед. Посмотрите, как я его голодом морю.
В трубке помолчали. Женщина что-то писала, ручка у неё чиркала по бумаге.
– В среду, в половине третьего, – повторила она. – Придём вдвоём, с коллегой. Адрес у нас есть. Сын будет дома?
– Он в это время из школы приходит.
– Хорошо. До свидания, Нина Павловна.
Я положила телефон экраном вниз. Начальница через стол спросила, всё ли в порядке. Я сказала, что всё, и даже не соврала: дома у меня и правда всё было в порядке. Просто кто-то решил написать иначе. Хотя почему кто-то? Я прекрасно знала кто.
До конца дня я досчитала кровлю. Цифры сошлись копейка в копейку, и это успокоило меня лучше любых капель. Если в работе всё сходится, значит, и голова у меня на месте.
А вспомнилось мне вчерашнее воскресенье, всё целиком, от звонка в дверь до последней котлеты.
Свекровь приезжала к нам по воскресеньям с тех пор, как Гоша ушёл на северную вахту. Два месяца он там, месяц дома, и все эти годы она в час дня уже стояла у нас на пороге. В руке у неё был синий эмалированный судок, три кастрюльки одна на другой на железной дужке, с отбитой эмалью на верхней крышке. С этим судком она ещё на автобазе носила обеды в диспетчерскую. К нам он приезжал пустым, а уезжал полным.
В тот день у нас было холодно. В доме меняли трубы в подвале, и управляющая компания повесила в подъезде объявление: отопление дадут после окончания работ. Квартира у нас угловая, на шестом этаже, и в ветреный день из всех щелей тянет.
Матвей сидел у холодной батареи в толстовке, а сверху ещё и в свитере, и учил английские слова. Я сама велела ему надеть свитер. Ребёнку одиннадцать, ему простыть легче, чем мне.
– Ребёнок прозрачный! – сказала свекровь с порога, даже не сняв пальто. – Одни глаза!
Ей семьдесят четыре года, а голос до сих пор такой, что у меня в серванте отзываются рюмки. Всю молодость она перекрикивала моторы на автобазе и тише говорить так и не научилась.
– Ба, я просто вырос, – сказал Матвей и не поднял головы от тетради.
– Вырос он. Кожа да кости.
Она прошла к батарее, потрогала её и сразу отдёрнула руку, хотя обжечься там было нечем.
– У тебя тут как в погребе, Нина.
– Трубы меняют, мама. Объявление внизу висит, весь подъезд мёрзнет.
– Объявление! – Она махнула рукой. – У людей вон топят, а у вас объявление.
Пальто она всё-таки сняла, но кофту с плеч не тронула и села к окну, на своё место.
За обедом она съела две тарелки щей. Потом котлеты с пюре, потом попросила ещё одну котлету, «последнюю, Нина, честное слово». Я положила. Мне никогда не было жалко, я готовлю много, у меня так заведено. А после чая свекровь отодвинула чашку, сложила руки на клеёнке и сказала то, ради чего, видно, и ехала.
– Отдай мне Мотю на будни. Школа у меня под окном. Что он мотается туда-сюда на автобусе? Пусть живёт у меня с понедельника по пятницу, а на выходные к тебе. И пусть Гоша деньги на ребёнка мне переводит. Я лучше распоряжусь.
Матвей с сентября учился в математическом классе. Школа эта стояла как раз возле её дома, в другом конце города, и он ездил туда сам, двадцать минут автобусом. Ему нравилось. Он говорил, что по дороге успевает решить половину домашней задачи.
– Матвей живёт дома, – сказала я. – И деньги Гошины тоже дома.
Гоша переводил зарплату мне на карту, сколько ездил на вахту, столько и переводил. Никогда я у свекрови ничего не просила, и она это знала.
Свекровь крутила на правой руке обручальное кольцо. Оно у неё широкое и вросшее, кожа вокруг поднялась валиком, снять его давно невозможно. Крутит она его, когда волнуется или когда собирается сказать неправду. Я за столько лет это выучила лучше, чем таблицу расценок.
– Ну смотри, Нина, – сказала она. – Посмотрим ещё.
Я встала и пошла собирать ей судок. Так я делала каждое воскресенье. В нижнюю кастрюльку щи, в среднюю котлеты, в верхнюю пюре. Судок получился тяжёлый, и ничего в нём не звякнуло, когда она взяла его за дужку. Полный судок никогда не звенит.
Она ушла, а я долго мыла посуду и думала, что «посмотрим ещё» это просто её слова, она так всегда говорит, когда не по её.
А вот и посмотрела, подумала я в понедельник, глядя на смету с рисками. Одного дня ей хватило.
Вечером Матвей пришёл с секции, вымыл руки и съел тарелку супа, попросил вторую, а потом ещё полбатона с маслом. Я смотрела на него и не знала, смеяться мне или плакать. Сидит мой заморыш, макает хлеб в тарелку и рассказывает про какую-то задачу с поездами.
– Мам, ты чего молчишь? – спросил он и посмотрел на меня поверх ложки.
– Слушаю тебя. Так который поезд раньше приедет?
– Да второй же! – Он даже обиделся, что я не поняла сразу, и стал объяснять заново, рисуя пальцем по клеёнке.
Перед сном я достала из ящика тетрадку. Это общая тетрадь в зелёной обложке, разлинованная в три графы: день, что варю, что докупить. Я сметы считаю двадцать пять лет, у меня и дома всё по строчкам. Меню на месяц пишу ещё с декрета, когда Матвей был маленький и мы с Гошей считали каждую копейку. Привычка осталась, хотя живём теперь свободнее.
На первой странице стояло «Октябрь» и дата: первое октября. Я открыла среду. Там было написано моей рукой: «щи из свежей капусты, котлеты с гречкой, компот из морошки». Я ничего не стала менять. Ни строчки.
Взгляд сам собой зацепился за субботы. На каждой стояло одно и то же: «котлеты двойные, судок П. Е.». Я перевернула страницу обратно на среду и закрыла тетрадку.
Сметчик не спорит. Сметчик кладёт на стол расчёт. Когда экспертиза режет нам позиции, кричать бесполезно, там этого не любят. Надо положить ведомость, где всё видно, и молчать.
Гоше я писать не стала. Он там, за тысячи километров от дома, ничего не сделает, только изведётся и начнёт звонить матери среди ночи. Пусть сначала будет что рассказывать.
И почему-то в тот вечер мне вспомнился первый год после свадьбы. Свекровь тогда сказала при гостях: «Гоша взял старую, хорошо хоть готовить умеет». Я в ответ улыбнулась и подала салат. Мне пятьдесят, и готовить я, выходит, разучилась.
Я убрала тетрадку и посмотрела на телефон. Оставалось ещё одно дело. Делать его надо было не сгоряча, а завтра, на свежую голову.
***
Во вторник вечером батареи загудели. Сначала постучало где-то внизу, потом в стояке зашумела вода, и через час под окном в комнате Матвея стало так тепло, что он стащил с себя свитер и бросил его на кровать.
– Мам, дали! – крикнул он мне из комнаты. – Можно форточку?
– Можно.
Я накинула куртку и спустилась на первый этаж. Объявление управляющей компании ещё висело на двери подъезда, край у него отклеился и трепался на сквозняке. Я подоткнула этот край под рамку доски, чтобы листок провисел до среды. Сметчик без подтверждающих бумаг никуда не ходит.
Наверху у лифта пахло нагретой пылью, так всегда пахнет в первый вечер отопления. Дома я села на кухне и долго смотрела на свекровин номер в телефоне. Потом нажала.
– Мама, – сказала я, когда она ответила. – В среду к половине третьего приходите. Щи будут. И судок берите.
– А что это ты среди недели? – В трубке зашуршало, свекровь, наверное, убавила телевизор. – У тебя же работа.
– Гости будут.
– Какие ещё гости?
– Увидите.
Она помолчала. В трубке было слышно её тяжёлое дыхание, она прикидывала. Потом голос у неё стал довольный, почти ласковый.
– Ну, одумалась, значит. Вот и правильно, Нина. Приду.
Я положила трубку и некоторое время сидела не двигаясь. Я ведь ей не соврала ни одним словом. Щи будут, гости будут. Я только не сказала, какие гости. И я сама себе честно призналась, что мне хочется увидеть её лицо, когда она войдёт в комнату. Нехорошо так хотеть, наверное. Но мне хотелось.
А звала я её не только ради лица. Пусть скажет своё при мне. Не за спиной, не в бумаге, которую отнесла чужим людям, а в глаза, за моим столом, при той женщине, которой она это написала. Пусть ещё раз повторит своё «одни глаза», глядя в его тарелку.
Я открыла тетрадку на среде и в графе «что докупить» дописала: «хлеба на пятерых». Больше я там ничего не тронула.
А потом мне вдруг стало не по себе. Что, если женщина из опеки посмотрит на эту тетрадку и решит, что я её написала вчера вечером, нарочно, для проверки? Я пролистала октябрь от первого числа. Галочки на прошедших днях стояли где жирные, где бледные, где карандашом, где ручкой, если карандаш куда-то закатился. В одну пятницу было зачёркнуто «рыба» и сверху написано «пельмени», потому что я задержалась на работе. Такое за один вечер не нарисуешь. Я закрыла тетрадку и немного успокоилась.
Поздно вечером Гоша написал после смены: «Как вы там?» Я ответила: «Батареи дали. Матвей решает задачи. Всё хорошо». И это была правда, только не вся. Остальное пусть ему расскажет тот, кто всё это затеял.
Матвей сидел за столом в своей комнате и решал задачу. Я села на край кровати.
– Завтра придут две тёти из опеки, – сказала я. – Будут смотреть, как мы живём. Спросят, что ешь, где спишь, мёрзнешь ли. Отвечай как есть.
– А они меня не заберут?
Спросил он обычным голосом, но карандаш у него в пальцах перестал крутиться.
– Никто никого не заберёт.
– Точно?
– Точно. Они проверяют. Я тоже на работе проверяю, ты же знаешь. Кто проверяет, тот смотрит и пишет, а не забирает.
Он кивнул и опять закрутил карандаш. Потом вдруг спросил, не глядя на меня:
– А бабушка правда хочет, чтоб я у неё жил? Я слышал в воскресенье.
– Хочет. А ты?
Он подумал, по-взрослому подумал, морща лоб.
– У неё телевизор орёт до ночи. И она меня при всех Мотей зовёт. – Он поморщился. – А котлеты завтра будут?
– По тетрадке будут.
– Ну, тогда ладно.
Я вышла от него и засмеялась на кухне, тихо, в кулак. Хоть кому-то в этом доме всё было ясно.
В среду я с утра поработала, а в одиннадцать подошла к начальнице.
– Мне сегодня надо уйти пораньше, – сказала я. – Семейное.
Начальница посмотрела на меня поверх очков. Мы с ней работаем бок о бок давно, и она знает, что я по пустякам не отпрашиваюсь.
– Экспертиза подождёт до четверга, – сказала она. – Иди.
Дома я сначала поставила вариться бульон. Капусту нашинковала тонко, Гоша такую любит, морковку натёрла, лук спассеровала до золотого. Фарш у меня с вечера лежал в холодильнике, я добавила в него размоченный батон и немного молока, так котлеты получаются мягкие. Жарила на чугунной сковородке, партиями, и складывала в кастрюлю под крышку, чтобы не остыли.
Гречку я перебрала руками. Компот поставила последним. Морошку Гоша привёз летом, в межвахту, целый пакет, и она лежала у меня в морозилке под пельменями. Я высыпала её в кастрюлю прямо ледяной, и кухня сразу запахла по-северному, кисло и терпко.
Один раз я поймала себя на том, что тянусь положить в щи мяса побольше, и отдёрнула руку. Сколько кладу всегда, столько и положила.
Ни пирога, ни салата. Что в тетрадке, то и на плите. Я ведь не спектакль готовила. Я готовила обычную среду.
В большой комнате я раздвинула стол, потому что на нашей кухне втроём уже тесно, а нас за обедом будет пятеро. Постелила клеёнку в мелкую клетку и расставила тарелки на всех. Одну я поставила у окна, на то место, где свекровь всегда садится. Оттуда ей видно телевизор и дверь на кухню.
Я посмотрела на часы. Стрелка подходила к половине третьего. Батарея под окном грела так, что над ней дрожал воздух.
В дверь позвонили ровно в половине.
***
Пришли они вдвоём. Старшая, лет пятидесяти пяти, в сером пальто, держала перед собой обеими руками длинную папку на молнии, держала ровно, как поднос. Губы у неё были почти без цвета и сжаты в прямую линию. Вторая была совсем девочка, лет двадцати пяти, с хвостиком и в пуховике, щёки красные с улицы.
– Шустова Алла Викторовна, – сказала старшая. – Со мной Евгения, наш специалист.
– Проходите, – сказала я. – Руки мойте, сейчас за стол.
– Мы, вообще-то, не обедать, Нина Павловна.
– Вы же проверять пришли, чем я кормлю. Без пробы какая проверка?
Алла Викторовна посмотрела на меня внимательно и ничего не ответила. Только губы у неё стали ещё тоньше.
– Сначала посмотрим, – сказала она.
Смотрела она хорошо, со знанием дела. Первым делом прошла в комнату Матвея и положила ладонь на батарею под окном. Подержала.
– Горячая. Я внизу объявление видела, про трубы. Когда дали?
– Вчера вечером.
– А в воскресенье, значит, было холодно.
– Было, – сказала я. – Всему подъезду. Он у меня в свитере сидел.
Она кивнула и обвела комнату взглядом. Кровать застелена, на столе учебники, лампа, тетрадки стопкой, на стене расписание уроков, нарисованное самим Матвеем фломастерами. Женя тем временем что-то записывала в блокнот, стоя у двери.
Из комнаты мы пошли на кухню. Алла Викторовна открыла холодильник и постояла перед ним. Я не мешала. Там было всё то, что бывает у людей в среду: молоко, яйца, сыр, кастрюля с остатками вчерашнего супа, банка огурцов, которые мне закатала соседка. Она закрыла дверцу и подошла к плите.
– Можно?
– Конечно.
Она подняла крышку с кастрюли со щами, потом со сковородки, потом с гречки. Над компотом задержалась и понюхала.
На кухонном столе лежала тетрадка. Я её специально не убирала, она там всегда лежит.
– Это что?
– Меню, – сказала я. – На месяц. Пишу каждое первое число.
Алла Викторовна взяла тетрадку и наконец положила свою папку, но не на стол, а на подоконник, рядом с собой. Открыла первую страницу. Прочитала дату. Потом долистала до среды, ведя пальцем по строчкам, и вслух прочитала:
– Щи из свежей капусты. Котлеты с гречкой. Компот из морошки. – Она подняла глаза на плиту и снова опустила их в тетрадку. – А на прошлой неделе?
– Там всё отмечено. Что сварила, то и отмечено.
Она листала. Я смотрела вместе с ней, сбоку. Против каждого прошедшего дня была моя галочка, на воскресеньях приписка «бабушка». А на субботах Алла Викторовна остановилась.
– Котлеты двойные, судок П. Е., – прочитала она. – П. Е. это кто?
– Свекровь, – сказала я. – Полина Ефимовна. По воскресеньям у нас обедает и на неделю с собой берёт.
Алла Викторовна ничего не сказала. Она протянула руку к подоконнику, открыла папку, посмотрела в какой-то лист и закрыла. Губы у неё сжались так, что пропали совсем.
Я поставила ногтем риску на клеёнке, у края стола. Одну, короткую.
Тут в замке повернулся ключ, и пришёл из школы Матвей, минута в минуту, по своему расписанию. Он стоял в прихожей в куртке нараспашку, с рюкзаком на одном плече, и смотрел на незнакомых женщин. За лето он вытянулся так, что школьные брюки стали на ладонь короче, и из-под них торчали щиколотки в разных носках. Я уже месяц собиралась купить новые и всё откладывала до зарплаты Гоши.
– Здрасьте, – сказал он.
– Здравствуй, Матвей, – сказала Алла Викторовна. – Можно я с тобой поговорю? Наедине, у тебя в комнате. Мама подождёт здесь.
Он посмотрел на меня. Я кивнула.
Они ушли, и дверь в комнату закрылась. Женя осталась со мной на кухне и разглядывала магниты на холодильнике. Я стояла у плиты и помешивала щи, которые совсем не нужно было помешивать.
А если он скажет, что мёрз? Он ведь правда мёрз в воскресенье. Сидел в двух кофтах у холодной батареи, так и было. Скажет, она запишет, и потом ни одна тетрадка не поможет. Бумага против бумаги, а у меня ещё и свекровь со своим голосом. Как я тогда это буду объяснять? Кому?
Я выключила газ под щами и включила снова.
Алла Викторовна вернулась минут через пять. Лицо у неё было такое же ровное, но в глазах что-то сдвинулось.
– Говорит, в воскресенье мёрз, а сейчас жарко, форточку открывает, – сказала она. – И что котлеты у вас как в школе, только лучше.
Женя прыснула и тут же сделала серьёзное лицо.
Я взяла кастрюлю со щами и понесла в большую комнату. Разлила по тарелкам, по полной, сметану поставила посередине. Алла Викторовна постояла в дверях, посмотрела на стол. Потом сняла пальто, повесила на спинку стула и села.
– Раз уж проверять, так и пробовать, – сказала она.
– Мы с восьми утра по адресам, – добавила Женя, уже снимая пуховик. – Вы не думайте, мы так везде не садимся.
Алла Викторовна попробовала щи. Губы у неё на секунду разжались, и я впервые увидела, что они у неё вообще-то обычные, просто сжатые. Она взяла папку с подоконника, принесла и положила на край стола. Положила, а не держала.
В дверь позвонили, когда тарелки у гостей были уже наполовину пустые. Я знала, кто это.
Свекровь стояла на площадке в пальто, с судком в руке, и никак не могла отдышаться. Лифту она не доверяла и на шестой этаж всегда поднималась пешком. Опоздала она, наверное, из-за автобуса, она их вечно ругает.
– Ну, кормить будешь? – сказала она вместо «здравствуй» и поставила судок в прихожей у вешалки. Потом пошла в комнату, стягивая платок, и остановилась на пороге.
За столом сидели чужие женщины и ели её воскресные щи. А на краю стола лежала длинная папка на молнии.
– Проходите, мама, – сказала я. – Щи стынут. Знакомьтесь: из опеки. По обращению.
Лицо у свекрови сделалось серым, под цвет пальто. Она стояла и крутила кольцо. Я видела, что ей очень хочется развернуться и уйти. Но уйти сейчас значило признаться, и она это понимала не хуже меня. Поэтому она села на своё место у окна.
– Так быстро? – сказала она и тут же осеклась.
Алла Викторовна подняла на неё глаза, всего на секунду, и опять опустила их в тарелку. Я поняла по её лицу, что эти слова она услышала и запомнила. Женя молча налила свекрови компоту, вежливо, как хозяйка, хотя хозяйкой тут была я.
– Ешьте, Полина Ефимовна, – сказала Алла Викторовна. – Щи правда хорошие.
Свекровь взяла ложку. Ела она быстро, низко наклонившись над тарелкой, как привыкла в диспетчерской. Я поставила на стол котлеты с гречкой. Она положила себе сразу пару.
Матвей вышел из комнаты в домашней футболке, сел рядом с бабушкой и потянулся за хлебом. А потом посмотрел в прихожую, где у вешалки стоял синий судок.
– Ба, а судок на кухню отнести? – спросил он. – Мам, бабушке котлеты класть, как в воскресенье?
За столом стало тихо. Даже Женя перестала жевать.
Алла Викторовна отложила ложку. Открыла папку, нашла нужный лист и ровным, совершенно спокойным голосом прочитала одну строчку:
– «Ребёнка не кормят горячим».
Закрыла папку и посмотрела на тарелку свекрови. Там лежала вторая котлета.
Свекровь крутила кольцо так, что палец у неё покраснел.
– Я просто беспокоилась! – сказала она. А потом ещё громче, чем нужно было в нашей комнате: – Он и есть прозрачный! Вытянулся, одни глаза! Мать на работе до ночи, кто его там видит!
В серванте тонко отозвались рюмки.
Алла Викторовна подождала, пока они перестанут.
– Это слово я сегодня уже читала, – сказала она. – В заявлении.
Свекровь замолчала. Она сидела с открытым ртом. До неё доходило, что сказала она это сама, своими губами, при чужом человеке и при внуке.
И тут она сделала то, чего я от неё не ждала. Протянула руку и поправила Матвею воротник футболки, хотя он и так лежал ровно. Поправила не спеша, двумя пальцами, и не сразу их отняла.
– Я одна в двух комнатах, – сказала она тихо, совсем не своим голосом. – Хотела, чтобы хоть кто-то по утрам дверью хлопал.
И мне вдруг стало её жалко. На одну секунду, честно. Я представила её пустую квартиру, телевизор, который орёт до ночи, и судок на табуретке у двери, который ждёт воскресенья.
А она вздохнула и добавила уже обычным голосом:
– И Гоше проще. Переводил бы мне, я бы знала, куда идут деньги.
Жалость у меня прошла сама. Я промолчала. Матвей перевёл глаза с бабушки на меня, и я едва заметно покачала головой: молчи, ешь.
– Беспокоиться имеете право, Полина Ефимовна, – сказала Алла Викторовна. – Только в следующий раз сначала пообедайте.
***
Алла Викторовна достала из папки блокнот и стала писать прямо за столом, отодвинув тарелку. Писала и сама себе диктовала вслух, ровно:
– Условия удовлетворительные. Ребёнок обеспечен питанием, одет по сезону, спальное место есть, место для занятий есть. Факты, изложенные в обращении, не подтвердились. – Она подняла голову. – Акт оформлю у себя, копию получите. Распишитесь вот здесь, что ознакомлены.
Я расписалась. Рука у меня была спокойная, я даже удивилась.
– Ну вот и хорошо, – вдруг бодро сказала свекровь, будто ничего не случилось. – Я ж и говорю, проверить надо было. Бабушка имеет право.
– Имеет, – сказала Алла Викторовна и больше ничего не добавила.
Я встала и убрала со стола тарелку свекрови. Она была пустая, до последней крошки гречки.
– А компот из чего? – спросила Женя, допив второй стакан. – Кисленький такой.
– Морошка, – сказала я. – Муж с вахты привозит.
– Никогда не пила. Вкусно. А котлеты вы с чем делаете? У меня мама с манкой жарит, они разваливаются.
– С батоном. Размочить в молоке и отжать.
– Маме скажу, – сказала Женя и записала это в тот же блокнот, где у неё была наша квартира.
Алла Викторовна тем временем, не замечая, доела вторую тарелку щей. Я её подливала, пока она писала, и она ни разу не отказалась. Ложку она аккуратно сложила в пустую тарелку и вытерла губы салфеткой.
– Щи у вас честные, Нина Павловна, – сказала она сухо.
От неё это прозвучало дороже любой грамоты.
Они оделись в прихожей. Женя всё порывалась отнести посуду на кухню, и я её не пустила. Алла Викторовна уже в пальто задержалась у двери и сказала мне тихо, чтобы из комнаты не было слышно:
– Тетрадку свою берегите. Я много чего видела за свою работу. Обычно мне показывают пустой холодильник и обещают купить всё завтра. А такую тетрадку вижу первый раз.
– Привычка, – сказала я. – Я сметчик.
– Оно и видно, – сказала она, и губы у неё чуть-чуть дрогнули, почти в улыбку. Алла Викторовна застегнула папку на молнии и держала её теперь под мышкой, одной рукой. На пороге она обернулась и кивнула мне, коротко, по-деловому. Двери лифта сошлись, и из шахты долетал смех Жени и строгий голос Аллы Викторовны.
На плите остывала кастрюля с котлетами, я по тетрадке нажарила с запасом на четверг. Свекровь это знала, мои котлеты она чуяла из прихожей.
Она вышла в прихожую следом. Надела пальто, долго застёгивала пуговицы, сбиваясь на второй. Взяла судок у вешалки и замялась, повернувшись ко мне боком.
– Нина, – сказала она. – Котлеток положишь?
Я подошла и сняла судок с её руки. Она не удержала, отпустила. Я открыла все три кастрюльки по очереди, нижнюю, среднюю, верхнюю. Все были пустые и чистые, она их мыла дома к каждому воскресенью. Я составила их обратно, защёлкнула дужку и отдала ей в руки.
– Не положу, мама, – сказала я. – У меня же ребёнок голодный, вы сами написали.
Она смотрела на судок, будто видела его впервые.
– А в воскресенье?
– В воскресенье приходите обедать. За стол. А с собой нет.
Она открыла рот и закрыла. Голос, который перекрикивал моторы, куда-то делся.
– Гоша в ноябре приедет, – сказала я. – Про опеку скажете ему сами или мне ему акт показать?
Свекровь долго смотрела в пол, на коврик у двери.
– Сама, – сказала она. – Сама скажу.
Я открыла ей дверь и осталась стоять на пороге. Она пошла вниз, а пустой судок у неё в руке звенел дужкой о кастрюльки на каждой ступеньке. Звенел на моём шестом этаже, на пятом, на четвёртом, и я слышала его до самого низа, пока не хлопнула дверь подъезда.
Из комнаты выглянул Матвей.
– Мам, а бабушка в воскресенье придёт?
– Придёт, – сказала я. – Обедать.
– Тогда я судок больше не буду носить, да?
– Не будешь.
Он кивнул и ушёл доедать котлету.
Я закрыла дверь и пошла на кухню. Тетрадка лежала там, где её оставила Алла Викторовна, открытая на субботах. Я надела очки, взяла ручку и в воскресной строчке дописала: «обед на троих». Потом привычно провела ногтем риску у первой субботы, а следом ручкой вычеркнула там «судок П. Е.». И так на всех оставшихся субботах октября, одну за другой.
