Всю жизнь я сличаю чужие лица с фотографиями. В тот четверг я сличила лицо женщины в окошке с её старым паспортом, а потом со своим отражением в стекле. Совпало всё.
Я детдомовская, родни у меня нет и никогда не было. Так, во всяком случае, я считала до того четверга. Бывший муж Гоша с тех пор, как ушёл к другой, держит свою лодку у меня в сарае и, заходя к ней по выходным, всякий раз роняет через плечо одно и то же: «Кроме меня, у тебя, Лидка, никого нет». Говорит со смешком, будто шутит. Только шутка эта у него одна на все годы.
Паспортный стол у нас в посёлке – это одна комната в кирпичном домике рядом с администрацией и длинный коридор со стульями вдоль стены. Между комнатой и коридором окошко со стеклом и полукруглым вырезом внизу, куда подают бумаги. Над окошком табличка: «Рогожина Лидия Елисеевна». Это я.
Вторую ставку у нас сократили ещё при прежнем начальнике района. Второй стул за стойкой так и стоит пустой, на нём лежит стопка бланков. По эту сторону стекла сижу только я, посторонним сюда нельзя.
По четвергам у нас полный коридор. Пенсионеры приходят с утра, кто с паспортом, кто с вопросом, а кто просто посидеть в тепле и поговорить. Тётя Поля Фирсова, моя соседка через два дома, ходит почти каждый четверг, хотя паспорт у неё в полном порядке. Ей интересно, кто что меняет и почему.
Женщина подошла к окошку ближе к обеду. Худая, в сером свитере с вырезом, ключицы видны. Правый глаз у неё был чуть прищурен, будто она смотрела в фотоаппарат и наводила резкость. Она положила в вырез паспорт, и я сразу увидела, что с ним случилось: страницы волнистые, обложка разбухла, печать расплылась синим облаком.
– Постирала с халатом, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – В кармане забыла.
– Бывает, – ответила я. – Менять придётся. Фотографии принесли?
– Принесла. Сама делала. Я фотограф.
Она подала фотографии и заявление, заполненное ровным почерком с наклоном влево. Я начала проверять, как проверяю каждый день. Фамилия: Северина. Имя: Анфиса. Отчество: Елисеевна.
На отчестве я задержалась. Елисеевна у нас в посёлке одна, и это я. Ну мало ли на свете Елисеев, сказала я себе и пошла глазами дальше. Дата рождения: двадцать шестое января шестьдесят восьмого года. Место рождения: наш райцентр.
Ручку я положила на стол не тем концом, стержнем к себе. Со мной такого не случалось. Она у меня в левой руке с утра до вечера, и на среднем пальце от неё натёрта плоская желтоватая площадка размером с ноготь мизинца.
Мой день рождения. Мой райцентр. Моё отчество.
Я подняла глаза. По работе я смотрю человеку в лицо, потом на фотографию, потом снова в лицо. Тысячи раз за жизнь, я давно сбилась со счёта. А тут смотрела и не могла остановиться. Левая бровь у неё сидела выше правой, на три или четыре миллиметра, отчего лицо казалось чуть удивлённым. Точно такая бровь у меня. В детдоме меня за неё дразнили Удивлённой, и я её с детства терпеть не могу.
В стекле окошка, поверх её лица, лежало моё отражение. Чуть бледнее, чуть шире в щеках. Но бровь в бровь, подбородок в подбородок.
– Распишитесь в заявлении, – сказала я, и голос у меня вышел чужой, казённый.
Она взяла ручку левой рукой. Расписалась крючком, с завитком снизу вверх. Так расписываюсь я. Меня в детдоме переучивали писать правой, отбирали ручку из левой руки и ставили в угол, а я так и осталась левшой.
Я смотрела на этот крючок и думала: ну не бывает же такого. Чтобы чужой человек пришёл к тебе с твоим лицом, твоим днём рождения и твоей рукой.
– Анфиса Елисеевна, – тихо начала я, чтобы не слышал коридор. – А мы ведь с вами, кажется, из одного.
– Мне только паспорт, Лидия Елисеевна, – перебила она.
По имени и отчеству она меня назвала легко, ни разу не взглянув на табличку. Будто знала их и без неё.
Я сглотнула и сделала то, что умею лучше всего: сказала по регламенту.
– Паспорт будет готов в течение месяца. Мы вам позвоним.
– Спасибо, – сказала она, не поднимая глаз. – Больше вас не побеспокою.
И отошла от окошка.
Я не сразу поняла, что меня зацепило. Потом дошло. Как это не побеспокоит? За паспортом она обязана прийти сама, лично, другому его не отдадут. Значит, ей придётся ещё раз ко мне приехать. Зачем же тогда так сказала? Прощалась со мной, что ли, раньше, чем поздоровалась?
Следующей подошла молодая мама с младенцем в комбинезоне. Младенец кричал, мама извинялась, бумаги сыпались у неё из папки. Я ей помогала, а сама смотрела в окно кабинета. Оно выходит на дорогу, и через дорогу видна остановка областного автобуса. Женщина в сером свитере перешла дорогу, постояла под навесом и села в автобус. Автобус ушёл.
Я могла закрыть окошко и выбежать за ней. Но окошко во время приёма я не закрывала ни разу за всю службу, а коридор был полный до самой двери. И что бы я сказала ей на остановке? «Здравствуйте, у вас моё лицо»?
– Лидия Елисеевна! – на весь коридор сказала тётя Поля. – Это не родня ваша? Одно лицо ведь!
В коридоре кто-то засмеялся.
– Следующий, – сказала я.
В заявлении у неё стоял телефон и адрес. Я могла переписать их на бумажку за минуту, и никто бы не узнал. Но у меня правило, оно же и служебное: что увидела в окошке, то в окошке и осталось. Чужие данные в личных целях я не брала никогда и не возьму. Тем более она всё равно вернётся за паспортом.
Остаток дня я сличала лица хуже обычного. Одному деду чуть не выдала чужую справку, хорошо, он сам заметил.
Вечером на двери моего дома висела записка, приколотая кнопкой. Большими печатными буквами: «ВЗЯЛ ЛЕСТНИЦУ, ШТОБ ЛОДКУ СНЯТЬ. Г.»
Гоша пишет только печатными, по-другому у него не выходит. Всю жизнь водителем, всю жизнь путевые листы. А «что» у него с детства «што», и «чтобы» тоже «штоб». Сколько я его поправляла, пока были женаты. Он только отмахивался: «Ты у нас грамотная, ты и пиши».
Лестница моя. Стоит в моём сарае. Он её «взял» в моём же сарае и переставил к своей лодке, а мне сообщил об этом запиской. Это весь Гоша.
Я пошла в сарай. Там горела лампочка под потолком, пахло бензином от мотора и сырыми берёзовыми дровами. Лодка стояла на козлах, Гоша возился у кормы. Затылок и шея над воротником у него кирпичного цвета, загорели за лето полосой у открытого окна кабины. Он крутил на пальце связку ключей и даже не обернулся.
– Лестницу верну, когда сниму, – сказал он. – А ты бы крышу тут подлатала. Течёт прямо на мотор.
– Это мой сарай, Гоша.
– Ну твой, твой. Кто спорит-то.
Я постояла. Потом спросила то, о чём думала с самого обеда:
– Гоша, а если бы у меня родня нашлась?
Он повернулся, широко расставив ноги. Он и по ровному полу ходит враскачку, по-рыбацки, хоть в сарае, хоть в магазине. Засмеялся.
– Какая у тебя родня, Лидка? Ты ж детдомовская. Кроме меня, у тебя никого и не было.
– А если бы?
– Если бы да кабы, – сказал он и снова отвернулся к лодке. – Объявилась бы какая родня, так только за домом твоим. Сейчас все такие. Иди, не мешай.
Я ушла в дом. Даже дверь сарая за собой закрывать не стала: пусть сам закрывает, раз он тут хозяин.
Дома я достала из комода папку с документами. Свидетельство о рождении выдано в нашем райцентре, дата та же, до цифры. Я это и без папки знала, но мне надо было увидеть бумагу. Я человек бумаги.
Потом я долго стояла у зеркала в прихожей. Левая бровь выше правой. Площадка на среднем пальце левой руки. Я подняла руку и посмотрела на свою подпись в паспорте: крючок, завиток снизу вверх.
Если эта женщина та, о ком я думаю, значит, она знала. Знала, к кому едет. Знала моё имя ещё до таблички. И приехала через полобласти, чтобы сказать мне только «мне паспорт»?
Зачем?
***
В мой последний день в детдоме, перед училищем, меня позвала к себе воспитательница, Аделаида Семёновна. Говорила она очень отчётливо, каждое слово отдельно, с точкой после каждого. Мы, младшие, писали за ней диктанты без единой ошибки, потому что не расслышать её было нельзя.
– Родных у тебя нет, Лидочка. Никого. Рассчитывай на себя.
Я кивнула. Я и сама это знала. Просто до того дня мне этого никто не говорил вслух.
Потом она достала из ящика стола общую тетрадь в клеёнчатой обложке и пачку конвертов и сунула мне в чемодан. «Пиши, Лидочка. Хоть мне пиши, раз больше некому». Я ехала в училище в общем вагоне, держала чемодан на коленях и думала, что у всех в вагоне кто-то есть, а у меня есть тетрадь и конверты.
Рассчитывать на себя я научилась быстро. Училище, потом распределение в наш посёлок, машинисткой в поссовет. Дом мне дали от леспромхоза, когда Гоши ещё и в помине не было. Потом был Гоша. Потом паспортный стол, и вот я всю жизнь за этим окошком.
Аделаиде Семёновне я долго писала открытки к праздникам, и она мне отвечала. Потом открытки стали возвращаться с пометкой «адресат выбыл». Я решила, что она переехала, а куда, спросить было не у кого. Так и потерялись.
В субботу после работы я села с телефоном на кухне. В «Одноклассниках» я бываю редко, только поздравить кого-нибудь с праздником. Но там есть группа выпускников нашего детдома. Я в неё вступила несколько лет назад и ни разу ничего не написала.
Я долго листала чужие фотографии. Лысеющие мальчики, с которыми мы когда-то воровали яблоки в совхозном саду, теперь стояли с внуками на руках. Девочки, с которыми я спала в одной спальне на двенадцать коек, выкладывали огурцы с дачи и юбилеи. Я никого из них не узнавала сразу, а потом вдруг узнавала по улыбке или по манере держать голову. Странно было этим заниматься теперь, после женщины в окошке.
А тут написала: «Кто знает, где сейчас Аделаида Семёновна? Очень надо. Лида Чурилова, левша, если кто помнит».
Через час ответила моя бывшая соседка по спальне, мы с ней когда-то делили одну тумбочку на двоих. Прислала номер.
«Жива-здорова наша Аделаида, – написала она. – У сына живёт, в другом городе. Голова светлая, всех помнит. Звони, обрадуется».
Я в ту ночь почти не спала. Всё думала, с чего начать. Не скажешь же старому человеку с порога: «Аделаида Семёновна, тут ко мне в окошко пришла женщина с моим лицом». Решит, что я на старости лет с ума сошла.
Позвонила в воскресенье после обеда. Трубку взяли не сразу. Потом я услышала:
– Слушаю.
И сразу узнала: даже одно слово она сказала так, будто поставила после него точку. Голос стал тише и суше, а манера та же.
– Аделаида Семёновна, это Лида. Лида Чурилова. Левша, помните?
Пауза.
– Лидочка, – сказала она. – Конечно, помню. Ты мне открытки слала. Потом перестала.
– Это вы перестали отвечать. Открытки назад приходили.
– Я ж к сыну переехала. В то самое лето, когда на пенсию ушла.
Я не стала ходить вокруг да около. Я и на работе вокруг да около не хожу.
– Аделаида Семёновна, у меня кто-нибудь был? Из родных. Кто-нибудь вообще.
Она молчала так долго, что я решила, будто связь оборвалась.
– Так я ж тебе письмо переслала, – сказала она наконец. – Заказным. На твой домашний адрес, на Рогожину, адрес у меня с твоих открыток был. В тот год, когда на пенсию уходила. Ты разве не получила?
– Какое письмо?
– Пришло к нам в детдом письмо от женщины. Анфиса её звали. Анфиса Чурилова, по мужу уже другая. Сестра твоя, Лидочка. Двойняшка.
Я сидела на табуретке у кухонного стола и держала телефон двумя руками. Чурилова. Это моя девичья фамилия. В заявлении у той женщины стояла Северина. Но имя было то же, Анфиса.
– Я тебе расскажу, как в её письме было написано, – сказала Аделаида Семёновна. – Сама-то я ничего этого не знала. Вы родились в районном роддоме, в один день. Ты родилась второй. Маленькая была, слабенькая, тебя увезли в областную больницу выхаживать. А её оставили в районе. Так вас и развели по разным домам ребёнка, а потом и по разным детдомам. Мать вас обеих в роддоме оставила, больше про неё в письме ничего не было.
– А она откуда узнала?
– Из своего дела. У неё в бумагах пометка осталась, что вторую девочку увезли в область. А в твои бумаги ничего не попало, я твоё дело знаю, там пусто. Она тебя по архивам лет пять искала, пока на наш детдом не вышла. Писала, что осталась одна с сыном и хочет знать, что она на свете не одна.
Я молчала. За окном сосед заводил мотоцикл и никак не мог завести, на плите остывал чайник, а я сидела и не могла выпустить телефон из рук.
– Лидочка, ты ей не ответила?
– Я его не получала, – сказала я. – Я про это письмо первый раз слышу.
Теперь замолчала она. Я слышала, как она дышит в трубку. Потом сказала, всё так же отдельными словами:
– Я ж тогда сама не знала, Лидочка. Когда тебе говорила, что никого. Я честно не знала.
– Я знаю, Аделаида Семёновна. Я вас не виню.
Мы ещё поговорили про её сына, про мою работу, про то, кого из наших она помнит. Она взяла с меня слово, что я позвоню, когда всё узнаю. Я пообещала и положила трубку.
На кухне стало тихо, только холодильник гудел. Я сидела и пыталась понять, где могло потеряться заказное письмо. Почта у нас в посёлке одна. Заказное просто так не пропадает: на него приходит извещение в ящик, а выдают его под роспись.
Под роспись.
И тут я вспомнила. В тот год заказные за меня получал Гоша. Почта стояла у него по дороге из гаража, а я сидела в окошке до самого закрытия. Почтальонша отдавала ему всё, что мне приходило: «Своему-то чего не отдать». В посёлке так делали все, и никто не видел в этом беды.
Я встала, налила себе остывшего чаю и попробовала вспомнить ту весну по-честному, без подсказок. Весной я ждала на работе проверку из района и сидела допоздна. Гоша в ту весну купил мотор к лодке и каждый вечер пропадал в гараже. Он приходил домой с газетами под мышкой, бросал их на стол и шёл мыть руки. Писем он мне не приносил, я это помнила точно: я ещё сказала как-то за ужином, что мне, кроме налоговой, никто не пишет, а он засмеялся: «Кому ты нужна, писать тебе».
Вспомнила я и другое. Как раз тогда Гоша вдруг стал сам по утрам заглядывать в почтовый ящик, хотя раньше его туда было не допроситься.
***
В среду вечером я пошла в сарай. Гоша накрывал лодку брезентом на зиму и насвистывал что-то себе под нос.
– Гоша, – сказала я ровно. – Помнишь, ты за меня заказные получал? Было мне тогда письмо из детдома?
Он перестал насвистывать. Только что в сарае было слышно его песенку, и вдруг тишина.
– Нашла что вспомнить, – сказал он. – Мало я за тебя бумажек получал? Квитанции, уведомления всякие. Всё и не упомнишь.
– Из детдома, Гоша. Такое не забывают.
– Я тебе почтальон, что ли, всё помнить? – Он дёрнул брезент, и тот съехал с кормы на пол. – Получал, отдавал. Чего не отдавал, значит, не было.
– Я тебя не про всё спрашиваю. Я про одно письмо.
– Не было ничего. А чего спрашиваешь?
– Так.
Он посмотрел на меня, хмыкнул и стал собираться. Брезент так и остался лежать кучей на корме. Обычно он сидит у лодки до темноты, курит, слушает радио в телефоне, а тут ушёл, когда ещё было светло. Даже лестницу мою на место не вернул.
Я в ту ночь долго ворочалась. Может, и правда не было? Может, письмо потерялось на почте, а я на человека наговариваю? Гоша не подарок, но не последний же он подлец. Столько лет с ним под одной крышей прожила, неужели не разглядела бы?
В субботу я работала до обеда. Пришла домой и остановилась у калитки. Дрова, которые с конца августа лежали кучей у сарая, были сложены в поленницу под навесом. Ровно, полено к полену, торцами наружу. На двери висела записка, приколотая той же кнопкой: «ДРОВА СЛОЖИЛ, ШТОБ НЕ МОКЛИ. Г.»
Я стояла и смотрела на эту поленницу. Сколько лет мы в разводе, Гоша ни разу не взял в руки ни одного моего полена. Свою лодку он берёг, а мою крышу не чинил, мой забор не правил. Когда у меня осенью снесло ветром калитку, он перешагнул через неё и пошёл к лодке. А тут сложил целую поленницу и даже записку оставил, чтобы я знала, кто старался.
Я подошла и потрогала верхний ряд. Сухие, ни одно полено не сдвинуто. Даже щепу на растопку он собрал в старое ведро и поставил у двери, чтобы мне не нагибаться. Так он не делал, даже когда мы были женаты. Тогда дрова складывала я, а он говорил, что у него спина.
Так не помогают. Так задабривают, когда боятся.
Я сняла записку с двери и убрала её в комод, к первой. Сама не знала зачем. Наверное, по привычке: я человек бумаги, всё храню.
Во вторник пришла служебная почта из района. Водитель занёс мне пакет, расписался в журнале и уехал, а я разрезала бечёвку ножницами и стала раскладывать готовые паспорта по алфавиту. Паспорт Анфисы Елисеевны Севериной лежал третьим сверху. Я открыла его на странице с фотографией. На фото она была без прищура: так положено, глаза открыты, рот закрыт. И так она была ещё больше похожа на меня.
Второй стул стоял рядом, со своей стопкой бланков. Я на него посмотрела и подумала, что за все годы на нём не сидел никто, кроме бумаг.
Я набрала номер из заявления. По рабочему телефону и по служебному делу, это мне можно.
– Слушаю, – ответил голос.
Я чуть не положила трубку. Голос был мой. Не похожий, а именно мой, каким я однажды услышала его в записи, когда нас снимали для странички посёлка.
– Анфиса Елисеевна, это паспортный стол, – сказала я. – Ваш паспорт готов. Можете получить.
Она помолчала.
– А выдать его может кто-нибудь другой?
– Я здесь одна, – ответила я.
– Понятно. – Снова пауза, долгая. – Тогда в четверг. Утренним автобусом приеду.
– Анфиса Елисеевна, я хотела вам сказать.
– Не по телефону, Лидия Елисеевна.
И в трубке пошли гудки.
Я положила трубку на рычаг. Рука у меня была мокрая, и на трубке остался след от пальцев. Я вытерла его рукавом, как будто кто-то мог прийти и проверить. Кто-нибудь другой. Ей так не хотелось меня видеть, что она готова была получить паспорт у кого угодно, только не у меня. Почему? Что я ей сделала? Я её до того четверга в глаза не видела.
Или кто-то сделал за меня?
На следующий день, в среду, Гоша пришёл сам. Я вышла снять с верёвки бельё, а он стоял у калитки, не заходя, и крутил свои ключи.
– Слыхал, двойник к тебе приезжала, – сказал он. – Весь посёлок говорит.
– Говорит, – согласилась я.
– Ты смотри, Лида. Ты ж у нас доверчивая. Анфиса эта твоя – мошенница. Сейчас схемы такие, по телевизору показывали. Найдут одинокую детдомовскую, втираются, мол, родня, а потом дом на себя переписывают. Ты ей ничего не подписывай.
Я сняла с верёвки последнюю наволочку и сложила её пополам. Потом ещё раз пополам.
– Гоша, – сказала я. – А откуда ты знаешь, как её зовут?
– Чего?
– Как её зовут. Анфиса. Откуда?
– Так в посёлке говорили.
– В посёлке её имени никто не знает, – сказала я. – Я с ней говорила через стекло, вполголоса. Вызываю я по живой очереди, без имён. Тётя Поля и та не знает, я бы от неё уже наслушалась. А ты знаешь.
Ключи у него на пальце остановились и больше не звякали. Он открыл рот и закрыл. Кирпичный затылок у него стал совсем бурым.
– Ну, может, кто сказал, – буркнул он. – Не помню я.
А я помнила. Знать это имя Гоша мог только из одного места. Из того самого письма, которое до меня не дошло.
Я подумала про рабочий календарь у себя на стене в кабинете. Четверги там обведены красным: пенсионный день, полный коридор, весь посёлок. А по пятницам ко мне заходят за день человека два, не больше.
– Завтра к одиннадцати она приедет за паспортом, – сказала я. – Утренним автобусом. Приходи и скажи ей в лицо, что она мошенница. При мне скажи.
– Делать мне нечего.
– Не придёшь, значит, сам знаешь почему.
Он постоял. Потом сплюнул в сторону.
– И приду. Кто-то ж должен тебя от дури уберечь.
И ушёл вразвалку, не оглядываясь.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Могла я позвать его в пятницу, в пустой коридор? Могла. Могла вообще поговорить с ним сама, на кухне, без свидетелей. А я выбрала четверг, самый людный день. Я знала, что делаю, и мне не было стыдно.
По закону с него теперь не спросишь. Я всю жизнь проработала в паспортном столе и сроки знаю: по такому делу они давно вышли. Значит, пусть спросят люди.
А если он ни при чём? Если письмо и правда потерялось, а имя ему кто-нибудь шепнул? Тогда опозорюсь я, при всём посёлке. Я лежала и думала, что готова и к этому тоже.
Под утро я встала, достала из комода обе Гошины записки и положила их в сумку, между рабочими бумагами. Зачем, я сама себе объяснить не могла. Просто мне хотелось, чтобы его буквы были при мне.
Потом я долго выбирала, что надеть. Смешно, конечно: на работу, к своему окошку, в котором меня видит весь посёлок каждый день. Но я надела не рабочую кофту, а синюю блузку, в которой ходила получать грамоту. Пусть та, что приедет утренним автобусом, видит меня не хуже, чем на страничке посёлка, если она её вообще видела.
***
Утро четверга выдалось сырое, с мелкой моросью. В коридоре пахло мокрыми куртками. Тётя Поля сидела на своём стуле у окна, в платке, и рассказывала кому-то про внука, который не звонит. Коридор был полный.
Гоша пришёл раньше назначенного. Сел на крайний стул у двери, в кепке и куртке. На меня в окошко он не смотрел ни разу.
Я принимала людей и всё время поглядывала в окно кабинета. Областной автобус подошёл вовремя. Из него вышла женщина в тёмной куртке поверх серого свитера и пошла через дорогу, обходя лужи.
Она вошла, ни на кого не глядя, и села в конец очереди. Гоша посмотрел на неё, потом на меня в окошке, потом снова на неё. Он её никогда не видел. Но лицо у неё было моё, и он понял, кто это.
Я принимала людей по одному. Дед с пропиской, мама со справкой для школы, парень, который пришёл не в тот день. Очередь двигалась. Анфиса сидела прямо и смотрела перед собой. Гоша смотрел на неё.
Потом она подошла.
– Здравствуйте, – сказала она. – Я за паспортом.
– Здравствуйте, Анфиса Елисеевна. Старый ваш паспорт, пожалуйста.
Она подала в вырез тот самый, застиранный, с волнистыми страницами. Я сверила его и отложила в сторону. Потом открыла новый на странице с фотографией. Новый паспорт пах ламинатом и свежей краской. Я посмотрела на фото, на неё, снова на фото. Так положено.
– Распишитесь вот здесь, что получили.
Она взяла ручку левой рукой и расписалась крючком, с завитком снизу вверх.
– Старый я оставлю у себя, – сказала я. – Он изымается.
– Я знаю.
Я протянула ей новый паспорт через вырез. Она взяла его и убрала в сумку.
– Спасибо, – сказала она. – Больше вас не побеспокою.
И повернулась уходить.
Я задвинула стекло. Первый раз за всю службу, посреди приёма, при полном коридоре. Повесила на окошко табличку «Технический перерыв», которую раньше вешала только в обед. Встала и вышла через служебную дверь в коридор.
Коридор замолчал. Даже тётя Поля замолчала, а с ней такого не бывает.
– Анфиса, – сказала я. – Подожди.
Она остановилась у самой двери и обернулась.
– Я твоего письма не получала, – сказала я. – Никогда. Мне про него рассказала Аделаида Семёновна, когда я её разыскала. До того я не знала, что ты есть.
Она смотрела на меня, и правый глаз у неё щурился всё сильнее.
– А ответ? – спросила она. – Ответ тогда кто писал?
Она открыла сумку и достала конверт. Старый, мягкий на сгибах, с обтрепавшимися уголками. Держала она его бережно, двумя пальцами.
– Двадцать три года я его храню, – сказала она. – Это всё, что у меня от тебя было.
– Лида, не слушай её! – Гоша вскочил со стула. – Это ж мошенница, я тебе говорил! Она тебе чего угодно сейчас покажет!
Я взяла конверт. Достала тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо. Развернула.
Большие печатные буквы. Неровные, с нажимом. Эти буквы я знала лучше своих. Они висели на моей двери весь наш брак и все годы после него.
Я прочитала вслух, чтобы слышал весь коридор:
– «ЛИДИЯ ПРОСИЛА ПЕРЕДАТЬ, ШТО ЗНАТЬ ВАС НЕ ХОЧЕТ. У НЕЁ СВОЯ СЕМЬЯ. СЮДА НЕ ПИШИТЕ».
Подписи не было.
Я подняла глаза на Гошу.
– «Што», Гоша, – сказала я. – Ты один в посёлке так пишешь.
– Да мало ли кто так пишет!
Я достала из сумки его записки, про лестницу и про дрова, и подняла их рядом с тетрадным листком, чтобы видели все. Те же буквы, тот же нажим. И в каждой по своему «ШТО».
– Его рука, – сказала тётя Поля со своего стула, на весь коридор. – Он мне так про навоз писал, когда я ему кучу у забора не убрала. Я ту бумажку до сих пор помню.
В очереди кто-то хмыкнул. Потом ещё кто-то.
Анфиса стояла и смотрела не на Гошу, а на меня.
– Я ж не за паспортом ехала, – сказала она тихо. – Паспорт так, повод. Посмотреть на тебя хотела. Хоть через стекло. Нашла тебя в интернете, на страничке посёлка, ты там с грамотой. Ты ж написала, что знать меня не хочешь. Ну я и не навязывалась.
– Это не я написала.
– Теперь вижу.
Гоша стоял посреди коридора, и все на него смотрели. Он снял кепку и надел обратно.
– Да я ж тебя берёг! – сказал он мне. – Ты подумай головой. Одна с пацаном, приехала бы и на шею села! Мы тогда сами впроголодь жили. Лишний рот – беда, я это с детства знаю, нас у матери пятеро было.
– Она ничего не просила, Гоша. Ни копейки. Она хотела знать, что не одна на свете. – Я сложила листок обратно. – Ты не меня берёг. Ты боялся, что у меня будет кто-то, кроме тебя.
Гоша ничего не ответил.
– Лодку свою из моего сарая до субботы забери, – сказала я. – И записок мне на дверь больше не вешай. Ты всё говорил, что, кроме тебя, у меня никого нет. Есть, Гоша. Сестра у меня есть.
Гоша открыл рот и закрыл. Сунул ключи в карман куртки и пошёл к двери. Очередь перед ним расступилась. Тётя Поля отвернулась к окну. Никто ему не кивнул, никто не сказал ни слова. Дверь за ним хлопнула.
Я взяла Анфису за руку. Рука у неё была холодная с дороги.
– Пойдём, – сказала я.
Я завела её через служебную дверь в кабинет. Сняла со второго стула стопку бланков, переложила на подоконник и придвинула стул к своему.
– Садись. Посиди со мной до обеда. Ты не посторонняя. А в обед пойдём домой. В дверь, а не в окошко.
Она села. Поставила сумку на колени и посмотрела на меня уже без прищура.
– Лида, – сказала она.
Я сняла с окошка табличку, отодвинула стекло и позвала в коридор: «Следующий»
