Сообщение пришло в девять сорок вечера, когда Лена пересчитывала выручку в подсобке стоматологии и уже второй раз сбивалась на пятитысячных. Телефон лежал экраном вверх на коробке с перчатками, и сначала она увидела только имя: Галина Ивановна. Свекровь писала ей редко и всегда одно и то же: поздравляла с праздниками открытками с розами или спрашивала, почему Сережа не берет трубку.
На этот раз никаких роз не было. «Хорошо, что она не знает, сколько ты получил. И не вздумай ей говорить, пока все не оформим, она тут же свои планы начнет строить, ты ее знаешь».
Лена прочитала это два раза, потом третий, держа пачку купюр в другой руке. Слово «она» было ей хорошо знакомо, в этой семье ее так называли годами: она опять не приехала, она опять что-то купила, она пусть сама решает. Пока Лена соображала, что ответить, на месте сообщения появилась серая строчка о том, что оно удалено.
– Лен, ты там уснула? – крикнула из коридора Вика, вторая администраторша. – Я ключи сдаю, мне на маршрутку!
– Иди, я сама закрою!
Она сунула деньги обратно в конверт, так и не досчитав, и набрала мужа. Сергей сбросил после второго гудка и прислал «Совещание, перезвоню», хотя никаких совещаний в десятом часу вечера у него не бывало уже лет пять. Лена открыла переписку со свекровью и напечатала «Галина Ивановна, это вы мне писали?», потом стерла. Напечатала снова, уже с восклицательным знаком, и опять стерла, потому что тогда свекровь сразу позвонит Сереже, и к утру они вдвоем договорятся, что ей все померещилось.
Выручка в итоге не сошлась на две тысячи. Лена доложила их из своего кошелька, лишь бы не писать объяснительную, и всю дорогу стояла в маршрутке у самой двери, прикидывая в уме, сколько же должен получить человек, чтобы его мать радовалась, что жена об этом не знает.
Сергей вернулся домой раньше нее и успел переодеться. Он сидел на диване в спортивных штанах, с ноутбуком на коленях, и когда Лена вошла в комнату прямо в ботинках, он прикрыл крышку ноутбука сантиметров на десять, совсем чуть-чуть, но она это увидела.
– Ты чего в обуви? Я пылесосил вообще-то.
– Ты пылесосил? – Лена посмотрела на ковер. – С каких пор ты пылесосишь в среду?
– Ну вот захотелось, – он пожал плечами. – Мне теперь отчитываться?
Она расстегнула куртку, но снимать не стала.
– Сереж, а помнишь, ты в сентябре говорил про премию? Что вам по итогам года что-то дадут?
Он ответил раньше, чем она договорила.
– Да какая премия, Лен, там слезы были. Сто сорок тысяч, и те ушли на кредитку и на страховку, я же тебе рассказывал.
– Не рассказывал.
– Рассказывал. Ты просто не слушаешь, когда про деньги, тебе скучно.
Лена так и стояла в дверях с сумкой на плече. Сергей уже смотрел в телевизор, где без звука шел футбол, и щелкал пультом, хотя канал не переключался, потому что батарейки сели еще неделю назад и он сам об этом ворчал.
– Какую кредитку, Сережа? У нас одна кредитка, и она моя.
– У меня своя есть, рабочая, для командировок.
– Ты в командировку последний раз ездил в позапрошлом году!
– Лена, ты чего пришла? – он наконец повернулся к ней всем телом. – Ты допрос мне устраиваешь? Я двенадцать часов на работе отсидел, у меня голова раскалывается, а ты с порога про премии. Ты где-то что-то услышала?
Она могла сказать прямо сейчас. Сообщение все еще стояло у нее перед глазами, удаленное, но запомненное до запятой. Лена сняла сумку, повесила ее на дверную ручку и сказала совсем другое:
– Я новости читала. Ваш логистический департамент продали каким-то немцам. Пишут, что сотрудникам выкупали акции.
Сергей засмеялся громко и сразу, как смеются над ребенком, который перепутал слова в стишке.
– Ты теперь новости про мою контору читаешь? Акции выкупали у топов, Лен, у директоров. Я начальник отдела, мне дали грамоту и торт «Наполеон» на весь этаж.
– То есть ничего.
– То есть ничего! – он даже руками развел. – Ужин есть, или мне опять пельмени варить?
Она пошла на кухню и сварила ему пельмени сама, потому что так быстрее заканчивался разговор. А когда сливала воду, увидела в темной дверце микроволновки, как Сергей в комнате что-то быстро печатает в телефоне, сгорбившись и прикрывая экран ладонью.
Свекрови Лена позвонила на следующий день в обед, из машины, на парковке у клиники. Повод нашелся простой: в субботу они собирались к Галине Ивановне на дачу закрывать сезон, и надо было спросить, что привезти.
– Ой, Леночка! – свекровь всегда начинала так, будто весь день ждала именно ее звонка. – Да ничего не надо, у меня все есть. Ты лучше скажи, Сережа поел вчера? Он такой уставший был, я по голосу слышала.
– Поел, я ему пельмени сварила.
– Пельмени! – Галина Ивановна произнесла это с таким сочувствием, словно речь шла о сухарях в окопе. – Ну ничего, ничего. Ему сейчас силы нужны, он же теперь серьезную вещь присматривает, все вечера в этом своем ноутбуке сидит, глаза портит…
Галина Ивановна осеклась на полуслове и замолчала. Лена слышала, как у нее в квартире бубнит телевизор, там кто-то выигрывал миллион, и ведущий спрашивал, забирает ли игрок деньги или рискует дальше.
– Какую вещь? – спросила Лена.
– Да машину, наверное, – свекровь заговорила быстро и бодро. – Или резину, я не знаю, я в этом не понимаю. Он мне разве рассказывает? Мне никто ничего не рассказывает, я мать, я последняя все узнаю.
– Галина Ивановна, а вы мне вчера вечером ничего не присылали?
В трубке стало тихо, только ведущий в телевизоре объявил, что у игрока осталась одна подсказка.
– Я? Тебе? – свекровь засмеялась. – Ой, Лен, я ж Сереже про давление писала, что опять сто шестьдесят, и пальцем промахнулась, вы же у меня рядом в списке стоите. Я сразу удалила, чтобы ты не волновалась. Ты не волнуйся.
– Про давление?
– Ну а про что еще! Ты чего, Леночка? Ты какая-то странная сегодня.
Лена вытащила из бардачка старый парковочный талон и записала на обороте шариковой ручкой два слова: серьезная вещь. Ручка не писала, и она продавила бумагу почти насквозь, пока буквы не проступили.
– Нет, все нормально, – сказала она. – А давление сейчас какое?
– Сто шестьдесят, говорю же! – обиделась свекровь. – Ты что, совсем меня не слушаешь?
В пятницу Сергей сам завел разговор, и это оказалось хуже любого допроса. Он пришел домой с бутылкой хорошего вина, какое они обычно брали только на Новый год, сам нарезал сыр и сел напротив Лены с видом человека, который явился на собрание жильцов с готовым планом.
– Слушай, Лен, я тут подумал, – начал он, разливая вино. – Давай мы с тобой финансы разделим, по-взрослому. Я себе отдельный счет открыл, зарплата будет туда приходить. Коммуналку пополам, продукты пополам, а остальное каждый сам. Сейчас все так живут, это нормально.
Лена держала бокал за ножку и не пила.
– Мы пятнадцать лет жили по-другому.
– Ну вот и пожили, – Сергей пожал плечами. – Так же удобнее. Ты не отчитываешься мне за свои кремы, я тебе за свои… ну, за что-нибудь.
– За серьезную вещь? – тихо спросила она.
Он поставил бутылку так резко, что вино плеснуло на скатерть, и Лена смотрела, как красное пятно расползается по белой ткани, которую она гладила в среду.
– Это мама тебе сказала? – Сергей повысил голос. – Ты к матери моей полезла выспрашивать?!
– Я позвонила спросить, что на дачу везти! А ты мне объясни, Сережа, зачем тебе отдельный счет именно сейчас, в ноябре, когда у вас продали департамент?
– Затем, что я так хочу! – он хлопнул ладонью по столу, и вилки подпрыгнули. – Я восемь лет… – он запнулся. – Ладно. Ты сама знаешь почему, не делай вид.
Лена прекрасно знала, о чем он, и он знал, что она знает. Восемь лет назад она открыла детскую студию керамики в торговом центре на Ленинском, вложила туда все, что у них было отложено на квартиру побольше, и через год закрылась, оставшись с печью за триста тысяч и долгом за аренду. Печь потом три года продавали по объявлению, и Сергей каждый раз, когда звонил очередной покупатель, говорил в трубку: «Да, та самая, бизнес жены», – и смотрел при этом на нее.
– Это было восемь лет назад, – сказала Лена.
– А для меня как вчера! – Сергей встал, задев стол бедром. – Все, разговор окончен. Счет открыт, карта уже пришла, можешь обижаться сколько хочешь.
Он ушел в комнату и включил там телевизор погромче. Лена посидела над винным пятном, потом встала и рывком сдернула скатерть со стола вместе с сыром, хлебницей и его бокалом. Бокал не разбился, прокатился по линолеуму и остановился у ножки холодильника, а сыр разлетелся по полу желтыми треугольниками.
– Ты больная?! – крикнул Сергей из комнаты, даже не выглянув.
– Да! – заорала она в ответ. – Восемь лет как больная, ты же лучше всех знаешь!
В субботу они должны были выехать в девять. Сергей спустился первым греть машину, а Лена еще минут десять сидела на краю ванны с телефоном и читала форум, на который наткнулась ночью. Бывшие и нынешние сотрудники компании ругались там в ветке про продажу департамента, и кто-то писал, что начальникам отделов по программе долгосрочной мотивации выкупили акции по такой цене, что у него, рядового кладовщика, до сих пор дергается глаз. Цифры там тоже назывались, и самая маленькая из них была больше, чем они с Сергеем когда-то заплатили за свою двушку.
Она взяла пакет с пустыми банками для дачи, спустилась и села в машину, но пристегиваться не стала.
– Ремень, – сказал Сергей, глядя в зеркало.
– Сколько ты получил за акции?
Он не стал делать вид, что не расслышал. Он положил обе руки на руль и уставился прямо перед собой, на мусорные баки у соседнего подъезда.
– Лен, мы к матери опаздываем.
– Сколько, Сережа? Ты мне в среду сказал, что вам торт «Наполеон» дали. А вот тут, – она сунула телефон ему почти в лицо, – люди пишут, что начальникам отделов выкупали по программе. Ты начальник отдела. Сколько?!
– Ты на форумах сидишь?! – он отпихнул ее руку, и телефон провалился куда-то между сиденьем и дверью. – Ты совсем уже? Ты ночью вместо того, чтобы спать, про меня на форумах читаешь?!
– А что мне еще делать, если родной муж врет, а свекровь пишет, что хорошо, что я не знаю?!
Вот теперь она сказала это вслух, впервые за всю неделю. Сергей медленно повернул голову, и Лена увидела, как у него краснеет шея, от воротника куртки вверх, пятнами.
– Что она пишет?
– Хорошо, что она не знает, сколько ты получил, – Лена проговорила это ровно, как диктант. – Не вздумай ей говорить, пока все не оформим, она тут же свои планы начнет строить, ты ее знаешь. Это я, Сережа, я и есть эта «она». А потом твоя мама удалила сообщение и наврала мне про давление сто шестьдесят!
Сергей ударил ладонью по рулю, машина коротко гуднула, и женщина с коляской у подъезда обернулась на них.
– Вот! Вот поэтому! – закричал он. – Поэтому тебе и не говорили! Ты неделю за мной шпионишь, мать мою допрашиваешь, по форумам лазишь, а мне ни слова! Ты неделю молчала, Лена! Так кто тут кому врет?!
– Сколько?!
– Девять шестьсот!
Он выкрикнул это и сразу замолчал, как будто сам не ожидал, что скажет. В машине было слышно только, как гудит печка.
Лена переспросила, хотя прекрасно все расслышала с первого раза:
– Девять миллионов?
– Девять миллионов шестьсот тысяч, – уже тише сказал Сергей. – После налогов. Довольна?
У нее на коленях лежал пакет с банками для огурцов свекрови, и одна банка звякнула о другую, когда Лена подалась вперед.
– И где они?
– Распределены.
– Как распределены? Кем распределены?
– Мной, – Сергей выжал сцепление и включил первую передачу. – Деньги уже распределены, Лена, и обсуждать тут нечего. Пристегнись, мы опаздываем.
– Куда распределены?! На серьезную вещь? На счет, который ты открыл? Маме твоей? Я пятнадцать лет с тобой живу, Сережа, я тебе рубашки глажу, я тебе пельмени варю, пока ты мне в лицо врешь, и я не имею права знать, где девять миллионов?!
– Не имеешь! – рявкнул он. – После твоей студии не имеешь!
Лена протянула руку к замку зажигания, повернула ключ и вытащила его. Мотор заглох, печка затихла, и в наступившей тишине она убрала ключи в карман куртки и застегнула молнию до самого верха.
– Тогда никто никуда не едет, – сказала она. – Звони маме.
Сергей смотрел на ее карман секунд десять, будто прикидывал, станет ли она драться за ключи, если он полезет. Потом откинулся на подголовник и потер переносицу двумя пальцами.
– Отдай ключи, Лена.
– Где деньги, Сережа?
Телефон, провалившийся между сиденьем и дверью, вдруг загудел. Лена выудила его, но звонили не ей, телефон Сергея светился у него в подстаканнике, и на экране было написано: Мама. Он потянулся сбросить, а Лена быстрее него ткнула в громкую связь.
– Сереженька, вы где? – голос Галины Ивановны заполнил всю машину. – Я уже картошку почистила, у меня давление, я тут одна с этими бочками…
– Галина Ивановна, это Лена, – сказала Лена. – Мы стоим во дворе. Сергей мне сейчас рассказывает, куда он распределил девять миллионов.
В трубке что-то стукнуло, наверное, крышка кастрюли. Сергей закрыл лицо ладонями и сказал сквозь пальцы:
– Мам, я ей сказал.
– Что ты ей сказал? – свекровь сразу перестала быть больной. – Сережа, ты что, все сказал?
– Про сумму сказал, – Лена наклонилась к телефону. – А про вас пока не успел. Сколько вам досталось, Галина Ивановна?
– Да как ты разговариваешь со мной!
– Два миллиона, – глухо сказал Сергей, не отнимая рук от лица. – Я маме два миллиона перевел еще в октябре.
Лена повернулась к нему всем телом, и банки на коленях опять звякнули.
– Два миллиона?! В октябре? В октябре, когда я у тебя просила восемнадцать тысяч на зубы и ты сказал, что до зарплаты потерпим?!
– Он мне кредит закрыл! – закричала из телефона Галина Ивановна. – Мой кредит, мой! Я его брала, когда вам на свадьбу и на ремонт давала, если ты забыла! А тебе про него знать было незачем, у тебя язык длинный, ты бы всем своим подружкам рассказала, что свекровь в долгах!
– Какой кредит?! Мы вам за свадьбу пятнадцать лет назад все вернули, я сама переводила!
– Значит, не все! – отрезала свекровь. – Сережа, заводи машину, я картошку чистила!
Лена нажала на красную кнопку, бросила телефон Сергею на колени, вылезла из машины и пошла к подъезду с пакетом банок. У двери она обернулась и крикнула на весь двор, так что женщина с коляской остановилась уже насовсем:
– Езжай на автобусе! Пусть мама тебе такси оплатит, у нее теперь есть!
Ключи от машины она в тот день так и не отдала.
В понедельник Лена отпросилась с работы после обеда и поехала к свекрови без звонка. Галина Ивановна жила в старой девятиэтажке у рынка, и Лена поднималась пешком на шестой этаж, потому что в лифте кто-то разбил кнопку и вместо шестерки торчала спичка. На площадке она постояла, держась за перила, пока не отдышалась, и только потом позвонила.
Свекровь открыла в халате и с очками на лбу, увидела Лену и попыталась прикрыть дверь, но Лена уже стояла одной ногой на коврике.
– Я на пять минут, Галина Ивановна. Поговорить.
– Мне нельзя волноваться, у меня…
– Сто шестьдесят, я помню.
На кухне на столе лежали распечатки, придавленные сахарной пачкой. Свекровь кинулась их собрать, но Лена оказалась ближе и вытянула верхний лист. Это была планировка однушки в новом доме на Заречной, с балконом, отмеченным красной ручкой, и с надписью сбоку почерком Сергея: восьмой этаж лучше, там не слышно трассы. Под ней лежал буклет застройщика и бумажка с телефоном какой-то Марины из агентства.
– Это что? – спросила Лена.
– Это мое! – Галина Ивановна выдернула у нее буклет. – Я имею право посмотреть, где мне доживать? Я сорок лет в этой хрущевке, у меня лифт неделю не работает!
– Лифт работает, там спичка вместо кнопки. Это Сережин почерк. Это на чьи деньги?
Свекровь села на табуретку, положила буклет себе на колени и разгладила его ладонью, как скатерть. Помолчала, потом подняла на Лену глаза, и в них не было ни капли больного давления.
– На его деньги, на чьи же еще. Он квартиру купит и на меня оформит. Так надежнее.
– Надежнее для кого?
– Для него! – Галина Ивановна стукнула ладонью по буклету. – Ты думаешь, я не помню, как ты его без копейки оставила со своими горшками? Он ко мне тогда приходил, сидел вот тут, где ты стоишь, и плакал, Лена. Взрослый мужик, начальник, плакал, что у него на квартиру было и нету. А если ты завтра опять что-нибудь придумаешь? Или разводиться надумаешь и половину отсудишь? А на мать оформлено, мать не отсудишь.
У Лены задрожал подбородок, и она со злостью прикусила губу, чтобы не разреветься перед свекровью. Потом взяла со стола планировку, сложила вчетверо и сунула в карман куртки, туда же, где со вчерашнего дня лежали ключи от машины.
– Отдай! – свекровь вскочила с табуретки. – Это не твое!
– Здесь вообще все не мое, Галина Ивановна, вы же сами сказали. Позвоните Марине из агентства и скажите, что сделка откладывается.
– Я сыну позвоню!
– Звоните кому хотите!
Она хлопнула дверью так, что на площадке задребезжало стекло в старой раме, и бегом спустилась вниз, перепрыгивая через ступеньку, а на третьем этаже ее все-таки догнали слезы. Лена ревела до самой остановки, громко и некрасиво, вытирая нос рукавом, и какой-то дед с тележкой отодвинулся от нее подальше на скамейке.
Сергей приехал в тот вечер на час раньше обычного. Лена услышала, как в двери провернулся ключ, как он, не разуваясь, прошел по коридору, и только потом увидела его самого, красного, с шарфом, сбившимся набок.
– Ты что творишь?! – он заорал еще из коридора. – Ты зачем к матери поперлась?! У нее после тебя скорая была, ты это понимаешь?! Скорая!
Лена резала капусту на суп и не перестала.
– Какое давление намеряли?
– Да ты издеваешься!
Он дернул ее за локоть, и нож чиркнул по доске мимо капусты. Лена положила нож, вытерла руки о полотенце и повернулась к нему.
– Квартира на Заречной, Сережа. Восьмой этаж, там трассы не слышно. Она мне все рассказала, не переживай, мама у тебя честная, когда давление нормальное. Ты собрался квартиру на нее писать, чтобы я при разводе не отсудила. Мы что, разводимся? Ты мне сказать забыл?
– Да при чем тут развод! – он сорвал шарф и швырнул его на стул. – Я себя страхую, ясно тебе? Себя! Потому что я тебе не доверяю, Лена! Вот, сказал! Не доверяю я тебе с деньгами!
– Восемь лет прошло!
– А я до сих пор помню, как с банком по телефону разговаривал! Как аренду твою закрывал, как печку эту проклятую грузчикам выносил! Ты тогда тоже говорила, что все продумала, у тебя бизнес-план был на сорок страниц! – Сергей ходил по кухне, задевая бедром стол, и махал руками. – Ты ненадежная, понимаешь? Ты хороший человек, я не спорю, но ты как решето. Тебе дай девять миллионов, и через год у нас будет школа танцев или кафе с котами, а я опять буду с банком разговаривать! Я не хочу больше! Я хочу хоть раз в жизни, чтобы мое было мое!
Он выдохся и сел на табуретку, тяжело, и стал крутить в руках солонку, переворачивая ее то одним боком, то другим. Лена смотрела на него сверху и чувствовала, как у нее горят уши.
– Сиди тут, – сказала она. – Никуда не уходи.
Она пошла в спальню, встала на стул и вытащила с верхней полки шкафа обувную коробку, в которой лежали старые зарядки, гарантийные талоны и общая тетрадь в клетку с котенком на обложке. Тетрадь была толстая, девяносто шесть листов, и исписана почти до конца. Лена вернулась на кухню и бросила ее на стол перед мужем, прямо на капустные обрезки.
– Открывай.
– Это что еще?
– Открывай, я сказала!
Сергей открыл. На первой странице была дата, восемь лет назад, март, и столбики цифр ее почерком. Двенадцать тысяч, суббота, смена в частной клинике на Пушкина. Девять тысяч, мастер-класс по керамике в лицее. Шесть пятьсот, роспись тарелок на детском празднике. Сорок тысяч, продала мамины серьги, Лена тогда никому не сказала, даже маме. И в конце каждого месяца одна и та же строчка: перевела на общий счет, закрыть аренду и кредит.
– Я четыре года работала без выходных, – сказала Лена. – Ты думал, почему я по субботам дома не бывала? Ты думал, у меня любовник в стоматологии? Я в двух клиниках сидела и по вечерам детей лепить учила, чтобы вернуть эти деньги. Миллион сто сорок тысяч я вернула, Сережа. Там в конце посчитано, внизу, синей ручкой обведено. Из миллиона четырехсот.
Сергей листал тетрадь, сначала быстро, потом медленнее, и на одной странице остановился, где сбоку было приписано: Сереже на день рождения часы, не из этих денег, из отложенных.
– Я думал, это твоя зарплата, – тихо сказал он. – Ну, что ты просто стала больше получать.
– Я получала столько же. Я просто больше пахала. И ты ни разу, ни одного раза за восемь лет не спросил, откуда! Тебе было удобно, что я виноватая! Тебе и маме твоей! Вы меня этой студией восемь лет попрекаете, а я вам все вернула, своими руками вернула, а вы мне за это квартиру на маму!
Последние слова она выкрикнула ему прямо в лицо, нагнувшись над столом, и Сергей отодвинулся вместе с табуреткой. Он закрыл тетрадь, положил на нее обе ладони и долго так сидел, глядя на котенка на обложке. В кастрюле на плите выкипал бульон, крышка подпрыгивала и стучала, и никто из них не встал ее снять.
Разговаривать по-настоящему они начали только в четверг. До этого Сергей спал на диване в комнате, а утром уходил раньше, чем она просыпалась, и оставлял на столе записки: купил хлеб, оплатил свет, позвонил маме, она в порядке. Лена эти записки складывала стопкой на холодильнике и не выбрасывала.
В четверг он пришел с работы, разулся, повесил куртку и сел за кухонный стол, не включая телевизор. Лена мыла сковородку. Сергей подождал, пока она закончит, потом сказал:
– Я с мамой поговорил. С квартирой отбой, я Марине позвонил. Мама обиделась, трубку не берет.
– Давление?
– Лен, ну хватит, а.
Она поставила сковородку на сушилку и села напротив. Сергей потер щеку, будто проверял, хорошо ли побрился, и выложил на стол свою новую банковскую карту, черную, блестящую.
– Давай так, – сказал он. – Я все верну на общий счет, все, что осталось. Там шесть восемьсот с копейками. Маме я два миллиона уже не заберу, ты сама понимаешь, она кредит правда закрыла. Но остальное на общий, и давай все с нуля, по-нормальному. Хочешь, ты решай, куда. Хочешь, на ипотеку побольше, хочешь, на машину тебе. Решай ты.
Он придвинул к ней карту одним пальцем, по столу, как фишку в казино. Лена посмотрела на карту, потом на него.
– Нет.
– Что нет? – Сергей растерялся. – Я же тебе все отдаю!
– Ты мне отдаешь, чтобы я опять решала, а потом через восемь лет ты мне это припомнишь? – она отодвинула карту обратно к нему. – Я решать одна не буду, Сережа, хватит. Я уже один раз все решила одна, мы оба знаем, чем кончилось. А ты решил один в этот раз, вместе с мамой. Теперь будем решать вдвоем, а мама пусть свое давление меряет.
– И как это вдвоем? – он нахмурился. – Сидеть и голосовать?
Лена встала, достала из шкафа ту самую тетрадь с котенком, открыла ее в конце, где оставалось несколько чистых листов, и положила перед ним. Потом нашла в ящике ручку, расписала ее на краю газеты, чтобы точно писала, и положила ручку сверху на тетрадь.
– Пиши, – сказала она. – Сверху девять миллионов шестьсот тысяч. Дальше по строчкам, сколько, куда и когда, с датами. Я хочу видеть выписку из банка за все три месяца, где все переводы видно, и маме, и на этот твой счет, и вообще все. Потом напишешь, что ты дальше с этими деньгами хочешь делать и что мне можно, а что нельзя, если ты так это видишь. А я напишу, что хочу я. И мы посмотрим, получится у нас вместе жить или нет.
– Ты серьезно? Как бухгалтерия?
– Ты сам хотел по-взрослому! – Лена повысила голос, и он опять отодвинулся. – Вот тебе по-взрослому. Восемь лет я одна писала в этой тетради, теперь твоя очередь.
Сергей взял ручку, покрутил ее в пальцах, снял колпачок и надел обратно. Потом снова снял. Телефон у него в кармане завибрировал, и он вытащил его, посмотрел на экран и повернул к Лене. Там светилось: Мама.
– Что ей сказать? – спросил он.
Лена достала из кармана куртки, висевшей на спинке стула, ключи от машины, которые носила с собой с субботы, и положила их рядом с тетрадью.
– Скажи, что мы деньги считаем, – сказала она. – И первой строчкой пиши два миллиона, мама, октябрь.
