– Значит, так. Ты переводишь половину, остальное я сам, – Олег положил на стол два сложенных листа и придавил их сахарницей, будто они могли улететь. – В пятницу надо внести, иначе монтаж сдвинут на ноябрь.
Я вытерла руки о полотенце и развернула листы. Логотип оконной фирмы, таблица, внизу жирная цифра: сто восемьдесят шесть тысяч четыреста рублей.
– Это для мамы? – уточнила я.
– Ну а для кого ещё. У неё рамы рассохлись, дует так, что занавески шевелятся. Ей семьдесят восемь, Вер. Ты хочешь, чтобы она зимой опять с бронхитом лежала?
Я не хотела. Нину Петровну я знала двадцать шесть лет, и за эти годы мы научились жить без войны. Она не лезла в мои кастрюли, я не учила её, как солить огурцы. В её однушке на улице Чкалова я бывала часто: возила лекарства, мыла окна на Пасху, снимала и вешала те самые занавески. Окна там были старые, деревянные, крашеные столько раз, что шпингалеты едва поворачивались.
– Половину дам, – сказала я. – Только смету оставь, я посмотрю.
– Чего там смотреть? Цифры как цифры.
– Олег, это девяносто три тысячи из моей зарплаты. Я посмотрю.
Он пожал плечами и ушёл в комнату к телевизору. Сахарницу так и оставил на листах.
Деньги в нашей семье давно делились странно. Моя зарплата в аптечном складе приходила на мою карту и почему-то считалась общей. С неё шли коммуналка, продукты, лекарства, подарки внукам от сына. Зарплата Олега, мастера на станции техобслуживания, была его. Он копил «на машину», «на гараж», «на чёрный день». Я много лет не спорила, потому что так было спокойнее и потому что муж в целом был не жадным: на юбилей подарил мне серьги, на дачу купил насос. Просто его деньги были как будто дальше от дома, а мои ближе.
Но отказать в окнах для старухи, которая каждую зиму кашляла, я не могла. Это было бы уже не про деньги.
Вечером, когда Олег уснул, я надела очки и разложила смету на кухонном столе. Позиции шли столбиком: оконный блок, ещё один, балконная дверь, ещё два блока, подоконники, откосы, отливы, демонтаж, вывоз мусора. Я пересчитала дважды. Четыре окна и балконная дверь.
В квартире Нины Петровны окон было два. Одно в комнате, одно на кухне. Балкона там не было вовсе: третий этаж хрущёвки, глухая стена с ковром.
Утром я поставила перед мужем тарелку с сырниками и положила рядом смету, открытую на нужной странице.
– Твоя мать не могла заказать четыре окна, – сказала я. – У неё их два. И балкона нет.
Олег поднял глаза не сразу. Сначала дожевал, потом вытер губы.
– Это они так считают, Вер. Створки отдельно, глухая часть отдельно. Я в этом понимаю больше, чем ты, я с железом всю жизнь.
– А балконная дверь?
– Это не дверь. Это у них так называется профиль с порогом, на кухню, где батарея. Чтобы под подоконником не продувало.
Он говорил уверенно и чуть раздражённо, как говорил всегда, когда я спрашивала про карбюратор. Объяснение звучало глупо, но я действительно не знала, как оконщики пишут свои бумаги. Может, створки и правда считают поштучно. Может, я позорюсь.
– Позвони маме, спроси, если не веришь, – бросил он, уже обуваясь. – Только не дёргай её зря, у неё давление.
Дверь хлопнула. Я осталась с листами.
Маме я звонить не стала. Олег прав был в одном: Нина Петровна от любой тревоги хваталась за тонометр. А ещё я вспомнила, как полтора года назад муж точно так же попросил денег ей на зубы. Сорок тысяч. «Мама стесняется у тебя просить, сама понимаешь». Я перевела. Потом, через пару месяцев, хотела спросить свекровь, не болят ли новые коронки, и Олег сразу сказал: «Не надо, она переживает, что в долг взяла». Я и не спросила.
Тогда это показалось мне деликатностью. Сейчас почему-то вспомнилось.
В среду позвонила золовка. Ирина звонила мне редко, обычно по праздникам или когда нужно было что-то передать через Олега.
– Вер, привет. Слушай, а вы на этих выходных дома будете? У меня просьба: можно я у вас Тёмку оставлю в субботу на полдня? У меня там рабочие, пыль, шум, ребёнку нечего дышать.
– Какие рабочие?
Пауза была короткой, на полвдоха.
– Да так, по мелочи. Плитку в ванной подклеить. Так можно?
– Привози, – сказала я.
Ирине было сорок девять, она жила с внуком Тёмой и дочерью в двушке на другом конце города. Три года назад брала у нас шестьдесят тысяч «до премии» и так их и не вернула. Когда я осторожно напомнила, она обиделась на полгода, а Олег сказал мне дома: «Ты что, с сестры будешь деньги трясти? Больше ей ни копейки не давай, раз так, но и не позорь меня». Я тогда ответила, что ни копейки и не дам. Он запомнил. Я тоже.
В четверг Олег начал торопить.
– Ты перевела?
– Пока нет.
– Вер, завтра последний день. Мне что, у мамы на глазах краснеть? Она уже соседке похвасталась.
– Похвасталась? – я подняла голову от гладильной доски. – Значит, она в курсе, сколько окон?
– Она в курсе, что сын о ней заботится. Остальное ей ни к чему.
Он подошёл, взял мой телефон со стола и протянул мне.
– Переводи на мою карту. Я завтра сам отвезу в офис.
– Почему на твою? Можно же оплатить по счёту, напрямую фирме.
– Потому что договор на меня. Вер, ну что за допрос? Двадцать шесть лет живём.
Именно это меня и остановило. Двадцать шесть лет я переводила, не читая. Я взяла телефон, но открывать банк не стала.
– Переведу завтра утром, – сказала я. – Сегодня зарплата ещё не упала.
Зарплата упала во вторник. Он этого не знал: он никогда не знал, когда у меня зарплата.
Ночью я снова достала смету. Номер заказа стоял в правом верхнем углу: 4417-09. Внизу телефон менеджера и имя, Станислав. Адреса объекта на этих двух листах не было, только строчка «Заказчик: Сафронов О. В.» и дата расчёта, двадцать второе сентября.
Двадцать второго сентября Олег говорил, что весь день был на станции.
Я не спала до трёх, потом всё-таки задремала, а в семь, пока муж брился, решила: позвоню в фирму не как жена, которая проверяет мужа, а как человек, который платит. Это было честно. Деньги-то мои.
В половине десятого, уже с работы, я набрала номер.
– Станислав, добрый день. Я по заказу четыре-четыре-один-семь, девятка. Сафронов. Хочу уточнить по оплате, я вношу вторую часть.
– Да-да, вижу. Добрый день. Предоплата тридцать процентов у вас уже внесена, остаток до монтажа. Монтаж стоит на четырнадцатое октября.
Предоплата уже внесена. Значит, Олег свою половину заплатил давно, ещё в сентябре. И молчал.
– А на сколько окон у нас заказ? Я что-то запуталась в бумагах.
– Четыре оконных блока и балконный блок, лоджия. Двухкомнатная квартира, всё по замерам.

– Двухкомнатная, – повторила я.
– Ну да. Улица Мирная, дом восемнадцать, квартира пятьдесят два. Замерщик выезжал двадцать второго, хозяйка его встречала, Ирина, кажется. Что-то не так?
Я смотрела на коробки с ампулами на стеллаже и видела почему-то не их, а сахарницу на смете.
– Нет, – сказала я. – Всё так. Спасибо, Станислав. Я перезвоню.
Мирная, восемнадцать. Я была там на Иринином юбилее. Пятый этаж, лоджия с видом на гаражи, Тёмкины игрушки на подоконнике. Четыре окна: два в большой комнате, одно в маленькой, одно на кухне. И лоджия.
Всё складывалось слишком ровно, и мне от этого стало не легче, а тяжелее. Значит, «плитка в ванной» в субботу. Значит, «мама похвасталась соседке». Значит, сорок тысяч «на зубы».
Но я поймала себя на том, что не знаю главного. Может, Нина Петровна сама всё придумала? Может, это мать попросила сына помочь дочери и прикрыться её именем, потому что знала, что я Ирине больше не дам? Свекровь любила дочь, это правда. Ради Ирины она однажды продала свою дачу, о чём потом жалела вслух.
Если это общий семейный сговор, разговаривать мне надо было по-другому.
Олег позвонил в обед.
– Ну что, перевела? Я к пяти в офис еду.
– Еду к твоей маме, – сказала я. – Отвезу ей капли, у неё кончаются. Заодно спрошу, какой цвет подоконников она хочет. Белый или под дерево.
Он помолчал.
– Не надо её трогать. Я сам ей всё расскажу.
– Я ничего не трогаю. Я везу капли.
Я отпросилась на два часа раньше. В аптеке у дома купила капли и пачку её любимого печенья с изюмом. Олег звонил ещё дважды, я не брала.
Нина Петровна открыла не сразу, долго возилась с цепочкой.
– Верочка! А я как раз чайник поставила. Проходи, только у меня с кухни сквозит, ты в кофте посиди.
На кухне и правда тянуло. Между рамой и подоконником торчал скрученный в жгут старый шарф. Я положила на стол капли, печенье и сложенную вдвое смету.
– Нина Петровна, вы окна новые выбирать будете? Олег сказал, четырнадцатого монтаж.
Она посмотрела на меня поверх очков с таким искренним непониманием, что мне стало стыдно за свои подозрения.
– Какой монтаж? Какие окна?
– Пластиковые. Сюда и в комнату.
– Вера, ты что-то путаешь. Я Олегу ещё весной сказала: не надо мне ничего, мне в этой квартире жить сколько осталось. Шарфиком заткну, и ладно. Он и не спорил.
Я развернула смету и положила перед ней.
– Это заказ на его имя. На четыре окна и лоджию. Я звонила в фирму. Адрес Мирная, восемнадцать.
Она долго читала, водила пальцем по строчкам. Потом сняла очки и положила их на смету.
– Это же Иркина квартира.
– Да.
– И за что ты платишь?
– Он попросил половину. Сказал, для вас. Вы, мол, мерзнете, давление, бронхит.
Чайник засвистел, но она не встала. Я сама выключила газ.
– Нина Петровна, а можно ещё спрошу? Полтора года назад вы зубы делали. Сорок тысяч Олег у меня брал. Вам.
Она приоткрыла рот и сразу закрыла. Потом медленно, двумя пальцами, отогнула нижнюю губу, показывая мне собственные старые зубы с жёлтой пломбой сбоку.
– Вот мои зубы, Вера. Я их последний раз в девятнадцатом году лечила, в районной, бесплатно.
Я села. Сил стоять не осталось.
Свекровь подняла телефон, висевший у неё на шнурке на шее, и набрала номер, не глядя.
– Олег. Ты где? Приезжай ко мне. Сейчас. Нет, ничего не случилось. Приезжай.
Он приехал через сорок минут, взмыленный, в рабочей куртке. Увидел меня, смету, мать, и остановился в дверях кухни, держась за косяк.
– Мам, давай я объясню.
– Объясни, – сказала Нина Петровна. – Я тут сижу, у меня шарф в окне. А ты моими болячками дочке окна покупаешь. И зубами моими.
– Мам, ну Ирке тяжело! Ты же знаешь. Тёмка в той комнате спит, где дует, у него опять уши. А Вера ей ничего не даст, она с этих шестидесяти тысяч до сих пор…
– А мне, значит, можно? – перебила свекровь. – Мне можно ничего не знать, а соседке врать, что я хвасталась?
Он повернулся ко мне. Я ждала злости, но увидела растерянность. Наверное, он и правда считал, что делает доброе дело. Сестре помогает, мать не обижает, жену не беспокоит. Только платить за это доброе дело должна была я.
– Вер. Ну я бы потом сказал.
– Когда? После окон? Или после следующей маминой болезни?
– Ты же сама отказалась Ирке помогать!
– Я отказалась давать в долг тому, кто не отдаёт. Ты сам тогда сказал ей ни копейки. А потом взял мои деньги и назвал их маминой просьбой.
Нина Петровна встала, достала из буфета чашки, налила чай. Руки у неё были спокойные, только чашку мне она поставила со стуком.
– Значит, так, сынок, – сказала она. – Сорок тысяч Вере вернёшь. Со своих, которые на машину. Окна Ирке оплачиваешь сам, раз пообещал, ребёнка жалко. И если ещё раз я узнаю, что ты моим именем у жены деньги берёшь, я к тебе на день рождения не приду. И всем скажу почему.
Олег сел на табуретку у сквозящего окна и долго смотрел в пол.
Домой мы ехали в разных машинах: он на своей, я на автобусе. Я специально не стала ждать.
Вечером он положил мне на стол телефон с открытым банковским приложением. Перевод на мою карту, сорок тысяч. Подпись: «Прости». Деньги «на машину» у него, как оказалось, лежали вполне реальные, почти четыреста тысяч. Я об этой цифре узнала впервые за много лет.
Назавтра я открыла себе отдельный накопительный счёт и перевела туда всё, что осталось от зарплаты после коммуналки. Сказала Олегу спокойно: продукты и квартплату теперь делим пополам, остальное каждый тратит сам. Раз его деньги личные, мои тоже.
Он спорил ровно один вечер. Потом пошёл в магазин со списком, который я написала, и вернулся с чеком. Положил его на холодильник под магнит, будто отчитался.
Ирина Тёмку в субботу так и не привезла. Позвонила только в понедельник, долго молчала в трубку, потом сказала: «Вер, я не знала, что он тебе про маму наплёл. Честно». Может, и не знала. Я не стала выяснять. Окна ей поставили четырнадцатого, Олег оплатил остаток сам, с той самой машины.
А через неделю мы со свекровью вдвоём поехали в другую фирму. Нина Петровна выбрала обычный белый профиль на два окна, без всяких наворотов, и оплатила половину из своих гробовых, как она выразилась. Вторую половину я взяла со своего нового счёта. Сама. Потому что сама захотела.
В день монтажа я приехала к ней с тортом. Мастера уже ушли, на полу лежала плёнка, пахло пеной и свежей штукатуркой. Свекровь открыла новое кухонное окно на проветривание, приложила ладонь к щели и засмеялась.
– Не дует, Вера. Совсем не дует.
Старый шарф лежал на подоконнике, сложенный аккуратным квадратом. Выбрасывать его она не стала.
Иногда самое трудное не уйти, а просто попросить показать, на что идут твои деньги.


















