Свекровь потребовала освободить квартиру сына. Мы освободили её до голых стен

– Собирай вещи и уходи из этого дома немедленно! Это квартира моего сына.

Римма Павловна бросила на стул две большие клетчатые сумки, такие, с какими раньше на рынок за товаром ездили. Сумки были смятые, пахли кладовкой. Одна сползла со стула на пол, прямо мне под ноги.

Я стояла у плиты с половником. Борщ, второй день, Саше на ужин. Выключила газ и повернулась.

– Здравствуйте, Римма Павловна. Как вы вошли?

– Ключом. У меня ключ есть, Андрюша дал. Я в квартиру своего сына вхожу, когда хочу.

– Ваш сын тоже здесь живёт. Саша. Если вы забыли.

– Это Андрюшина квартира, не Сашкина. И ты это прекрасно знаешь. Андрюша в пятницу приезжает, ему жить негде, а вы тут расселись. Я мать, мне видней. Собирай.

Сумок, кстати, было три. Третья, маленькая, у неё под мышкой осталась, она её так и не выпустила за весь разговор.

Пока я молчала, она подняла с пола ту, что сползла, раскрыла и полезла в мой шкафчик над раковиной. Сняла банку с гречкой, потом с рисом, и прямо так, с крышками, стала опускать их в сумку. Я подошла и забрала у неё сумку из рук. Не дёргала, просто взяла за ручки и потянула к себе, и она отпустила.

– Мои банки вы складывать не будете, – сказала я. – И вообще ничего здесь трогать не будете.

Теперь, чтобы понятно было. Квартира и правда Андреева, Сашиного старшего брата. Двушка на Гагарина, родители ему её покупали ещё в девяностых. Андрей двадцать лет живёт в Москве, а четыре года назад предложил нам: живите, платите коммуналку, чтоб не пустовала. Мы с Сашей тогда снимали, и за съёмную у нас уходила половина моей зарплаты. Согласились, конечно. Без всякой бумаги, по-родственному.

Только квартиру мы получили после квартирантов, которых Андрей пускал до нас. Долг за свет и воду шестьдесят две тысячи, плита сломана, на кухне шкафы времён Брежнева с отваливающимися дверцами. Мы долг закрыли, кухню заказали новую, по размеру, повесили кондиционер, поставили водонагреватель, потому что горячую воду летом отключают на три недели. Переклеили обои, положили ламинат. Я потом посчитала по чекам: триста восемьдесят четыре тысячи двести.

– Никуда я сегодня не пойду, – сказала я. – И завтра тоже. Пусть Андрей мне сам позвонит. Это его квартира, не ваша. Вы здесь по документам никто.

Римма Павловна покраснела пятнами и схватилась за телефон.

– Я участкового вызову!

– Вызывайте.

***

Участковый пришёл через час десять. Молодой совсем, уставший, из кармана куртки торчала обёртка от шоколадки. Римма Павловна встретила его в прихожей и начала с порога, что невестка захватила квартиру её сына, что не пускает, что хамит.

Он послушал. Спросил, кто собственник. Римма Павловна сказала, что Андрей. Спросил, где Андрей. В Москве. Спросил меня, на каком основании я проживаю. Я сказала, что собственник разрешил, четыре года назад, мы с мужем живём, платим коммуналку, квитанции вот.

– Тогда это ваши гражданские дела, – сказал он, не садясь. – Договаривайтесь. Собственник может попросить освободить, но пусть сам и попросит. Выносить вещи силой никто не будет. Ни вы, ни она.

Римма Павловна сказала ему что-то про то, что в их время участковые порядок наводили. Он кивнул, записал что-то в блокнот и ушёл. Обёртка из кармана так и торчала.

Вечером пришёл Саша. Я ему всё рассказала прямо в прихожей, он даже ботинки снять не успел. Саша у меня тихий, водитель автобуса, двадцать лет на одном маршруте. Сел на табуретку и долго развязывал шнурок, который никак не развязывался.

– Давай без войны, Лид, – сказал он. – Мама погорячилась.

– Мама три сумки привезла, Саша. Ты позвони брату.

Он позвонил. Включил громкую связь, положил телефон на холодильник. Андрей ответил не сразу, голос был хриплый, у него там шумело, то ли вокзал, то ли кафе.

– Лид, ну ты пойми, – сказал он. – Я не гоню. Мама сама. Но жить мне правда негде. Ленка при разводе всё забрала, я тут у друга на раскладушке. Мне бы к концу месяца.

– К концу месяца освободим, – сказала я. – По закону тебе вообще-то положено предупредить за месяц. Вот месяц и есть.

– Да я ж не спорю, – сказал Андрей. – Лид, ну ты пойми.

Сумки клетчатые я сложила и отдала Римме Павловне через Сашу на следующий день. Чтоб не пропадали.

Чеки из коробки

Месяц так месяц. Я в субботу села с коробкой из-под сапог, в которой у меня все чеки за четыре года, и разложила их по столу. Кухня двести одиннадцать тысяч, с установкой. Кондиционер тридцать восемь пятьсот. Водонагреватель девятнадцать четыреста. Люстры и светильники, четыре штуки, одиннадцать восемьсот. Ламинат и обои, это уже не снимешь, это остаётся.

Перед тем как звонить Андрею, я позвонила юристу. У нас в детском саду профсоюз, и раз в неделю можно бесплатно проконсультироваться по телефону. Юристка, женщина с низким прокуренным голосом, выслушала и сказала: раз договора не было и срок не оговаривали, это безвозмездное пользование, собственник может отказаться, предупредив за месяц. А всё, что вы купили и что можно снять без вреда для квартиры, ваше. Кухня, кондиционер, светильники, техника. Ламинат и обои уже нет, это неотделимое.

Я записала всё в блокнот, где у меня обычно расписание логопедических занятий. Между «Ваня Петров, звук Р, вторник» и «Соня, шипящие» теперь стояло «неотделимое – нет».

Знаю, что некоторые сейчас поморщатся: подумаешь, кухня, считать её ещё. Двести одиннадцать тысяч, между прочим. Это моя зарплата за пять месяцев.

Андрею я позвонила в воскресенье, днём, чтобы он трезвый был. Саша сидел рядом.

– Андрей, давай по-честному. Мы съедем к тридцатому. Но мы сюда вложили почти четыреста тысяч, и шестьдесят две из них – долги твоих квартирантов. Давай так: ты нам компенсируешь хотя бы половину, и мы оставляем всё как есть. Кухню, кондиционер, всё. Заедешь в готовое.

Андрей помолчал. Потом сказал, что у него сейчас нет ни рубля, совсем, что он машину продал, чтобы с адвокатом расплатиться.

– Тогда мы заберём то, что снимается, – сказала я. – Кухню, кондиционер, нагреватель, люстры. Остальное тебе.

– Лид, ну ты пойми, – начал он, и тут в разговор вклинилась Римма Павловна. Она, оказывается, сидела у Андрея на второй линии, или он её сам подключил, я так и не поняла, как это у них вышло.

– Четыре года бесплатно жили! Четыре года! И ещё денег просят! Да вы Андрюше по гроб жизни обязаны!

– Мы платили коммуналку, Римма Павловна. И долг за ваших квартирантов закрыли.

– Не моих! Андрюшиных! А кухню свою вы на чужой квартире строили, вот и оставьте. Я мать, мне видней, что по совести.

Саша взял телефон и вышел на балкон. Что он им там говорил, я не слышала. Вернулся минут через двадцать красный и сказал только, что мама плачет.

***

В среду Римма Павловна пришла сама. Без сумок, без Андрея, и даже позвонила в дверь, не стала открывать ключом. Я открыла, а она стоит на площадке в своём сером пальто и держит пакет из «Магнита».

– Пусти, – сказала она. – Я ненадолго.

Я пустила. Она прошла на кухню, ту самую, села на тот самый стул и поставила пакет на стол. В пакете оказались яблоки, антоновка, с дачи.

– Это Саше, он любит, – сказала она. И замолчала.

Я поставила чайник. Чайник у нас тоже был новый, мой, со стеклянной колбой и подсветкой, Римма Павловна всегда на него косилась, говорила, что это баловство.

– Андрюша мне ночью звонил, – вдруг сказала она. – В третьем часу. Плакал. Пятьдесят шесть лет мужику, Лида. Я его таким не видела с тех пор, как отца хоронили. Говорит, мам, у меня ничего нет. Ни квартиры, ни машины, ни работы нормальной, ни Ленки. Сын с ним не разговаривает, Ленка настроила. Говорит, я как бомж, мам.

Она достала из кармана платок, но плакать не стала. Сложила его вчетверо и держала в кулаке.

– Я же не со зла с сумками этими. Я как услышала, так всё. Поехала. Думала, увижу вас тут, сытых, довольных, на его кухне, и сорвалась.

– Кухня наша, Римма Павловна.

– Да знаю я, что ваша, – сказала она устало. – Знаю. Только он туда в голые стены придёт. Ты подумай. В голые стены, после всего.

Она допила чай, не дожидаясь, пока остынет, и ушла. Яблоки остались. Саша вечером съел три подряд и ничего не сказал.

А я в ту ночь не спала. Лежала и думала: может, бог с ней, с этой кухней. Оставить и уйти. Пусть мужик хоть борщ себе сварит на нормальной плите. Мы с Сашей заработаем, нам по пятьдесят с хвостиком, не по восемьдесят. Утром я даже открыла сайт, где мы кухню заказывали, посмотреть, сколько стоит такая же новая. Посмотрела. Закрыла.

Чужие наклейки

В пятницу Андрей приехал. Раньше, чем договаривались, на две недели раньше. С одним чемоданом и спортивной сумкой. Позвонил в дверь, Саша открыл, они обнялись в прихожей, долго, хлопали друг друга по спине.

– Я в маленькой пока, – сказал Андрей мне, не глядя в глаза. – Вы не стесняйтесь. Мне бы только угол.

Возразить мне было нечего. Его квартира, его маленькая комната. Он и правда вёл себя тихо: спал до обеда, ел то, что я оставляла на плите, мыл за собой кружку. Однажды я пришла, а кран в ванной, который у нас полгода капал и до которого у Саши всё руки не доходили, больше не капает. Андрей сидел на балконе с отвёрткой в кармане.

– Прокладку поменял, – сказал он, когда я спросила. – Хоть что-то тут сделаю своими руками. А то как гость.

Я сказала спасибо. Он кивнул и отвернулся к окну, там во дворе дети гоняли мяч об стенку трансформаторной будки. Курил он там же, а окурки складывал в банку из-под кофе, мою, между прочим, я в ней корицу держала. Ну да ладно.

А вот Римма Павловна стала приходить каждый день. С ключом, теперь уже не звонила. Приносила Андрюше котлеты в контейнерах и ходила по квартире хозяйкой. Перевешивала полотенца в ванной, переставляла тапки в прихожей, передвигала мои цветы на подоконнике, потому что «загораживают свет», выкинула из холодильника мой творог, решив, что он прокис. Он не прокис, я его накануне купила. Открывала шкафы на кухне. Трогала кондиционер. Однажды я пришла с работы и увидела на дверцах кухонных шкафов маленькие жёлтые наклейки, бумажные, на каждой её почерком: «оставить».

Я их молча сняла все до одной. Двенадцать штук. Выкинула в ведро.

Назавтра они висели снова.

Тут я, наверное, должна рассказать про Сонечку, которая у меня в группе полгода не могла сказать «рыба», говорила «лыба», а потом вдруг взяла и сказала, на прогулке, глядя на голубя. Голубь тут ни при чём, «рыба» тоже. Не знаю, почему я про неё вспомнила тогда, отклеивая эти бумажки второй раз. Ну и бог с ним.

Второй раз я их уже не выкидывала. Сложила стопочкой на подоконник, пусть видит, что я видела.

В воскресенье Саша поехал к матери на дачу, помочь укрыть розы на зиму. Вернулся поздно, сел на кухне, не включая свет.

– Мама сказала, – начал он, и я сразу поняла, что сейчас будет. – Мама сказала, если мы снимем кухню, она перепишет завещание. На Андрея. Целиком. Квартиру свою и дачу.

– Это её право, – сказала я.

– Лид. Там моя половина была. Отцова квартира. Я на эту половину всю жизнь рассчитывал, ты знаешь.

– Твоя мама жива, Саша, и это её квартира. Она может завещать хоть Андрею, хоть кошке. А кухня наша.

– Давай без войны, – сказал он. – Давай оставим им всё. Ну, по-родственному. Ну двести тысяч, ну чёрт с ними.

Мне потом его двоюродная сестра Света рассказала, что Римма Павловна это про завещание при всех говорила, на даче, при соседке. И что Андрей сидел рядом и молчал, ковырял вилкой в тарелке.

– Если мы оставим кухню, – сказала я Саше, – твоя мама в следующий раз приедет с сумками уже ко мне на работу. Она поймёт, что так можно.

Саша не ответил. Посидел ещё в темноте и пошёл спать. Не в комнату, на диван, на кухонный, маленький, ноги свешивались.

***

На следующий день я позвонила в фирму, где мы заказывали кухню. Договорились: двадцать девятого приедут два сборщика, разберут, упакуют, отвезут. Ещё позвонила мастеру, который вешал кондиционер, он согласился снять в тот же день, за четыре тысячи. Водонагреватель обещал снять сосед, дядя Коля с пятого этажа, он сантехник на пенсии.

Квартиру нашли через «Авито», однушку на Металлурге, за двадцать шесть тысяч, хозяйка пожилая, приличная, сразу сказала, что животных нельзя, а кухню можно любую. Кухня наша целиком туда не влезала, это я понимала. Половину решили поставить, половину на дачу к моей сестре, в сарай.

Андрею я сказала заранее, глядя в глаза, на балконе, где он курил.

– Двадцать девятого приедут снимать кухню. И кондиционер. И нагреватель. Люстры я тоже заберу. Плиту оставлю, старую, рабочую, мы её не выкидывали, она в кладовке стоит. Холодильник мы увезём, он наш, а у Риммы Павловны на даче второй стоит, она сама говорила.

Андрей затушил сигарету в моей банке из-под корицы.

– Лид, ну ты пойми, – сказал он. Потом посмотрел на меня и вдруг махнул рукой: – Да ладно. Понимаю я. Снимайте.

Римме Павловне он, видно, ничего не сказал.

Голые стены

Двадцать девятого сборщики приехали в девять утра. Два парня, один совсем молодой, с наушником в одном ухе, второй постарше, молчаливый. Включили у себя в телефоне радио, какое-то про футбол, и начали откручивать фасады.

Римма Павловна приехала в одиннадцать. Ей кто-то позвонил, может, соседка снизу, может, Андрей. Она вошла, увидела кухню, а кухни уже наполовину не было: верхние шкафы стояли упакованные в плёнку в коридоре, нижние парни как раз отодвигали от стены. За шкафами, на старой стене, остались серые полосы от прежней кухни, той, брежневской, мы их тогда не стали закрашивать, всё равно не видно.

– Вы что делаете? – сказала она тихо. А потом громче: – Вы что делаете! Это квартира моего сына!

– Это наша кухня, Римма Павловна, – сказала я. – Чеки у меня в сумке. Квартиру мы освобождаем, как вы и просили.

Старший сборщик посмотрел на меня, на неё, и спросил:

– Нам продолжать?

– Продолжайте.

Римма Павловна подошла ко мне вплотную. Пальто на ней было расстёгнуто, шарф съехал.

– Ты ж его в голые стены, – сказала она. – Ты понимаешь? После всего. Мало ему Ленки было.

– Я его не выгоняла, Римма Павловна. Это вы меня выгоняли. С сумками, при участковом.

– Я мать!

– А я жена вашего второго сына. Про которого вы, кажется, забыли.

Она открыла рот и закрыла. Внизу, на площадке, приоткрылась дверь, и соседка с четвёртого выглянула, посмотрела на коробки, на нас и закрыла обратно. У неё всегда так, она ничего не спрашивает, она потом сама всё узнаёт.

Римма Павловна села на табуретку в коридоре, прямо среди коробок, и заплакала. Не громко, без причитаний. Просто сидела в своём сером пальто и плакала, и никто к ней не подходил: ни я, ни парни. Андрей стоял в дверях маленькой комнаты в трениках и не знал, куда себя деть.

А потом Андрей пошёл и взял один край упакованного шкафа, верхнего, и понёс его вместе с молодым сборщиком вниз, к машине. Молча. И следующий понёс, и потом ещё. Римма Павловна смотрела на него и ничего не говорила.

Саши в тот день не было. Он взял смену, хотя мог не брать. Я его не осуждаю. Хотя, если честно, осуждаю немного.

***

Кондиционер мастер снял за сорок минут. Дыру в стене закрыл заглушкой. Дядя Коля снял нагреватель, поставил на трубы колпачки, сказал, что вода есть, только холодная, пока горячую не дадут. Люстры я снимала сама, со стремянки. Под каждую на провода прикрутила простые патроны с лампочками, купила заранее, шесть штук, на рынке. Чтобы Андрей не сидел в темноте. Это я решила ещё неделю назад, ни с кем не советовалась.

Последней я вынесла из кладовки старую плиту, подключила, проверила. Работает. Две конфорки из четырёх.

Когда я уходила, Римма Павловна ещё сидела на табуретке. Андрей стоял посреди пустой кухни и смотрел на полосы на стене. Я положила ключи на подоконник. Не помню, сказал кто-нибудь из них «до свидания» или нет. Кажется, нет.

Вечером Саша приехал в новую квартиру прямо со смены, в форменной куртке. Походил по комнате, где стояли коробки, потрогал упакованный шкаф, сел на него.

– Андрей звонил, – сказал он. – Сказал спасибо за лампочки. Говорит, хоть не в темноте сидеть. И что плита на двух конфорках как раз на одного. Это он так шутит.

– А мама?

– Мама не звонила.

Он помолчал, потом спросил, где у нас чайник. Чайник был в третьей коробке снизу, под тарелками. Мы его искали полчаса, а потом пили чай из одной кружки, потому что остальные так и не нашли.

Прошло три недели. В однушке на Металлурге у нас половина кухни, вторая половина в сарае у сестры, под брезентом. Кондиционер стоит в коробке, повесим летом. Саша по вечерам молчит больше, чем раньше, но со мной. На день рождения матери он съездил один, вернулся через два часа и про завещание ничего не сказал. Я не спрашивала. Андрей, говорят, купил в «Леруа» кухню эконом-класса, белую, и поставил сам. Это мне Света рассказала, она к нему заходила. А те жёлтые наклейки «оставить», двенадцать штук, она нашла у него на холодильнике, приклеенные изнутри дверцы. Зачем он их сохранил, я не знаю.

Свекровь со мной не разговаривает. Саше звонит, но трубку не передаёт.

Оцените статью
Свекровь потребовала освободить квартиру сына. Мы освободили её до голых стен
Квартиру я купила на свои деньги, и ни вам, ни вашему сыну она не перепадёт — резко отрезала Надя свекрови.