Коля толкнул дверь кухни плечом, на ходу стягивая с шеи шарф, и встал на пороге так резко, что шарф повис у него на одном плече. Часы над холодильником показывали ровно семь. На столе стояла одна тарелка с гречкой и двумя котлетами, от котлет еще шел пар. Ира ела медленно, отламывая вилкой по маленькому кусочку, как едят в обеденный перерыв, когда никого не ждут.
Рядом с ее локтем лежал его кошелек, коричневый, с протертым до белизны углом. Утром Коля бросил его на комоде в прихожей, когда искал ключи от машины, и так и уехал. Сейчас кошелек лежал раскрытый, как книжка, и внутри ничего не было, кроме скидочной карты строительного магазина и сложенного вчетверо талона на техосмотр.
– Это что? – спросил Коля.
– Ужин, – сказала Ира и не подняла головы.
– Я вижу, что ужин. Где остальное?
– Какое остальное?
– Ира, не начинай, а. Я с семи утра на ногах.
Он прошел к плите, поднял крышку со сковородки и увидел чистое дно, протертое бумажным полотенцем до блеска. Кастрюля из-под гречки сохла на сушилке вверх дном. Коля постоял над ней, будто ждал, что из нее что-нибудь появится, и обернулся.
– Ты же знаешь, я прихожу в семь.
– Знаю. Поэтому свою порцию и приготовила.
Она сказала это ровно, даже вежливо, и подцепила вилкой последний кусок котлеты. Коля перевел взгляд на кошелек, потом на нее, потом снова на кошелек.
– А это зачем тут лежит?
– Ты забыл. Я думала, ты голодный придешь, захочешь в магазин сбегать. Открыла посмотреть, хватит ли тебе на пельмени.
Коля выдернул кошелек из-под ее локтя так, что вилка звякнула о тарелку, и сунул его во внутренний карман куртки, даже не закрыв. Лицо у него пошло пятнами от шеи вверх, как всегда, когда он не знал, что ответить сразу.
– Ты в моих вещах роешься теперь, да?
– Он лежал открытый на комоде, Коля. Я его просто перенесла.
– Перенесла она!
Он рванул молнию куртки вниз. Молния застряла на середине, он дернул еще раз, сильнее, и бегунок съехал с зубцов. Куртку он так и бросил на табуретку, наполовину расстегнутую, с вывернутым рукавом.
– Мы о чем с тобой договаривались? – Коля сел напротив, положил обе ладони на стол и наклонился к ней. – Вот тут, за этим столом, полтора года назад. Мы о чем договаривались?
– О раздельном бюджете.
– О раздельном бюджете! Каждый сам себе покупает что надо, никто ни у кого не клянчит, никто никому не выговаривает, что тот потратил на удочку. Ты сама тогда сказала, что так даже лучше. Сказала или нет?
– Сказала, – Ира отодвинула пустую тарелку. – Я и сейчас так считаю. Только ты почему-то решил, что раздельный у нас только кошелек. Моя зарплата у тебя моя личная, а мое время почему-то общее, семейное.
– Это что значит?
– А то и значит. В субботу я мыла окна у твоей мамы, потому что тебе некогда. В воскресенье гладила твои рубашки, пять штук, потому что тебе на неделю. В понедельник я после работы стояла с твоим пакетом в очереди на почте. И ужин в семь, Коля. Каждый день в семь, горячий, с салатом, а то ты сухомятку не ешь. Это из какого бюджета, скажи мне? Это из твоего или из моего?
– Ой, началось!
Коля откинулся на спинку стула и развел руками, как будто приглашал кого-то третьего посмотреть на это.
– Ты из-за котлеты устроила вот это все? Из-за тарелки гречки? Нормальная жена такие спектакли не устраивает. Нормальная жена мужа с работы встречает, а не сидит тут с лицом, как налоговая!
– Нормальный муж хотя бы хлеб домой покупает! – Ира вскочила, и стул с визгом проехал ножками по плитке. – Ты когда последний раз хлеб купил? Ну, вспомни! Хотя бы батон!
– Я не обязан тебе отчитываться за батоны!
– Вот и я не обязана тебе котлеты жарить!
Она стояла посреди кухни в домашних штанах и старой футболке мужа, растрепанная, с красными пятнами на щеках, и тыкала пальцем в сторону холодильника, будто там лежали все доказательства. Коля смотрел на нее снизу вверх и молчал, и по этому молчанию было видно, что он подбирает фразу пообиднее.
Подобрать он не успел, потому что на подоконнике завибрировал его телефон.
Звонила Варя. Коля глянул на экран, дернулся, хотел сбросить, но Ира уже стояла рядом и видела имя дочери. Он нажал на зеленую кнопку и включил громкую связь, как будто это само так получилось.
– Пап, привет! – голос у Вари был запыхавшийся и веселый, сзади шумел автобус. – Я уже на Садовой, минут через десять буду! Мама там не сильно злится, что я на час позже? Электричку задержали.
– Нет, нет, все нормально, – сказал Коля слишком быстро.
– А лазанья готова? Я с утра ничего не ела, специально берегла место, честное слово! Пап, ты маме передал, чтобы она сыра побольше сверху?
Ира посмотрела на мужа. Коля смотрел в окно, на темный двор, где под фонарем кто-то парковал серую машину, и держал телефон на вытянутой руке, как горячую сковородку.
– Передал, – сказал он. – Давай, ждем.
Он сбросил звонок и положил телефон экраном вниз. Ира молчала секунды три, а потом спросила тихо, почти шепотом:
– Какая лазанья?
– Ир, ну…
– Какая лазанья, Коля?
– Я хотел тебе утром сказать. Ты в ванной была, я торопился. Варька сдала там что-то, ее похвалили, я и позвал. Ну что такого, дочь домой позвал!
– Ты позвал дочь на лазанью, которую я должна была приготовить?
– Ну а кто, я, что ли?!
– Лазанья, Коля, это три часа! – Ира закричала так, что сама испугалась своего голоса, и тут же закричала еще громче. – Это фарш, это сыр, это листы эти, которые только в одном магазине нормальные! Это тысяча восемьсот рублей минимум! Ты мне хоть слово сказал?! Хоть одно слово?!
– Да не ори ты, соседи…
– Пусть слушают! Пусть все слушают, какой у меня муж щедрый! Он дочери лазанью пообещал, только забыл сказать, что делать ее мне и платить мне!
Она схватила со стола свою пустую тарелку, отнесла к раковине и швырнула туда так, что вилка подпрыгнула и упала на пол. Ни Ира, ни Коля не стали ее поднимать, и вилка так и лежала у плиты, пока в прихожей не зазвонил домофон.
Варя ввалилась в квартиру с рюкзаком на одном плече и с большой картонной коробкой в руках, перевязанной розовой лентой. Шапка у нее съехала набок, нос покраснел от холода, и она улыбалась той дурацкой счастливой улыбкой, с которой приезжала на каникулы еще в девятом классе.
– Мам, держи, только аккуратно, он с вишней! Пап, привет!
Ира машинально взяла у дочери коробку. Коробка оказалась тяжелой и холодной с одного бока, а на крышке стояло название кондитерской, где торты стоили по две с половиной тысячи. Варя скинула ботинки, прошла на кухню, втянула носом воздух и остановилась у пустой плиты.
– А где…
Она посмотрела на чистую сковородку, на куртку отца, брошенную на табуретку, на вилку на полу, а потом перевела взгляд на мать, которая так и стояла с тортом посреди кухни. Улыбка у Вари не исчезла сразу, она еще держалась на губах, но глаза уже бегали от одного родителя к другому.
– Вы поругались, что ли?
– Мы разговариваем, – сказал Коля.
– Пап, ты же сказал, что все будет. Ты мне утром звонил в восемь, я еще спала. Сказал, купи торт хороший, отметим твою статью, мама лазанью сделает, продукты я уже все купил. Я же специально в эту кондитерскую ехала, через весь город!
Ира поставила коробку на стол и открыла холодильник. Внутри стояли ее йогурты, полпачки масла, банка горчицы и пакет кефира с ее именем, подписанным маркером на крышке. Свои продукты она подписывала уже полгода, с тех пор как Коля дважды выпил ее кефир и сказал, что не заметил. Ни фарша, ни сыра, ни листов для лазаньи на полках не было. Ира стояла и смотрела в холодильник, пока он не запищал, что дверца открыта слишком долго.
– Продукты он купил, – сказала она в холодильник. – Видишь, Варь? Вот его продукты. Горчица.
– Мам…
– Нет, ты посмотри! – Ира распахнула дверцу шире и отступила, чтобы дочери было видно. – Ты посмотри внимательно, где тут продукты для лазаньи! Может, я ослепла? Может, у меня глаза уже не те?
Варя даже не повернула головы к холодильнику. Она стянула шапку, скомкала ее в руке и повернулась к отцу.
– Пап. Ты сказал, что все купил.
– Я собирался купить, – Коля поднялся, взял со стола телефон, повертел его и положил обратно. – Не успел. Что вы на меня обе накинулись? Ну не успел человек, бывает!
– А маме ты сказал?
Коля ничего не ответил. Он подошел к окну и зачем-то стал поправлять штору, хотя она висела ровно.
– Он мне ничего не сказал, – Ира закрыла холодильник, и тот наконец замолчал. – Я про тебя узнала десять минут назад, Варь. Когда ты позвонила. Вот прямо отсюда, с громкой связи.
Варя опустилась на табуретку, прямо на отцовскую куртку, и даже не заметила этого. Торт стоял между ними, перевязанный розовой лентой, и никто к нему не притрагивался.
– Ладно! – Коля хлопнул в ладоши так громко, что Варя вздрогнула. – Ладно, хватит. Давайте закажем, чего сидеть. Пиццу или роллы, как хотите. Варь, ты что будешь?
Он уже открыл приложение доставки и листал меню большим пальцем, с какой-то лихорадочной бодростью, будто ничего не случилось и вечер еще можно было спасти.
– Вот, смотри, тут две по цене одной. Нормально? Варь, ты закажи со своей карты, у тебя же стипендия пришла. Ты уже взрослая девочка, можешь и родителей разок угостить.
Варя медленно подняла глаза от телефона, который он ей протягивал.
– Со своей карты?
– Ну а что такого? Тебе девятнадцать. Я в девятнадцать уже на заводе работал.
– Пап, у меня стипендия три восемьсот, – Варя отодвинула его руку с телефоном. – Я на нее торт купила. Ты же сам сказал, купи хороший.
– Ну и что? Ну купила, молодец. Значит, денег нет, так и скажи.
– Не буду я ничего заказывать.
Варя сказала это негромко, но так твердо, что Коля опустил телефон. Ира у раковины перестала тереть уже чистую тарелку и обернулась.
– Пап, – Варя смотрела на отца прямо, не моргая, и голос у нее дрогнул только на втором слове. – А зачем ты меня вообще позвал? Ну вот честно. Ты меня позвал в гости, чтобы мама готовила, мама покупала, а торт я. А ты что?
– Я что?! – Коля швырнул телефон на стол, и тот проехал по клеенке до самой коробки с тортом. – Я твой отец, вот я что! Я тебя растил девятнадцать лет! Я тебе куртку зимнюю в прошлом году купил, ты забыла? В нормальной семье не принято считать каждую копейку, ясно тебе? Не принято!
На кухне стало так тихо, что было слышно, как у соседей за стеной бубнит телевизор. Варя смотрела на отца и не двигалась. Потом она медленно повернулась к матери, будто хотела проверить, правильно ли расслышала. Подбородок у дочери дрожал, как в детстве, когда она вот-вот собиралась разреветься.
– Не принято? – переспросила Варя. – Пап, это ты мне говоришь? Ты в сентябре попросил меня вернуть тебе четыреста рублей за проездной. Я тебе их переводом скинула, ты еще написал: спасибо, дочь, по-взрослому. И мы по-взрослому, значит, считаем, а мама, значит, не считает?
Коля выдернул куртку из-под Вари, так что дочь пошатнулась на табуретке, и стал запихивать руку в вывернутый рукав, который никак не поддавался. Он дергал его снова и снова, лицо у него стало красным до самых ушей, и никто на кухне не сказал ему ни слова, пока он воевал с этим рукавом.
*****
Ира вытерла руки о полотенце, бросила его на край раковины и вышла из кухни. Было слышно, как в спальне скрипнула дверца шкафа и что-то упало с верхней полки, кажется, коробка с новогодними гирляндами. Через минуту Ира вернулась с синей пластиковой папкой на кнопке, той самой, в которой у нее раньше лежали квитанции за садик Вари, а потом за музыкалку.
Она положила папку на стол рядом с тортом, щелкнула кнопкой и вытащила стопку листов, распечатанных на работе и скрепленных степлером по месяцам: август, сентябрь, октябрь. На каждом листе была таблица, исписанная ее аккуратным бухгалтерским почерком поверх печати, с пометками ручкой на полях.
– Это что еще такое? – Коля так и стоял в куртке, одна рука в рукаве, другая без.
– Это наш раздельный бюджет, – сказала Ира. – Садись, раз уж ты все равно никуда не идешь.
– Я ухожу.
– Куда? В магазин за лазаньей? Садись, Коля.
Он не сел, но и не ушел. Наклонился над столом, упершись кулаком в клеенку, и хмыкнул, разглядывая первый лист.
– Ты посмотри на нее, Варь. Таблицу завела. Бухгалтер на дому! Ты, может, и мои походы в туалет записываешь? Тут у тебя, наверное, и туалетная бумага посчитана, по рулончикам?
– Посчитана, – Ира ткнула пальцем в строчку. – Вот, восьмое сентября, двенадцать рулонов, шестьсот сорок рублей. Я покупала. Вот порошок, вот средство для посуды, вот лампочки в коридор, вот фильтр для воды, вот коммуналка за август, восемь тысяч двести. Тоже я. Вот продукты, это общие, которые мы оба едим, мясо, крупа, масло, яйца. А вот тут, внизу, – она перевернула лист и провела ногтем по последней строке, – это твои переводы на общее.
Коля перестал ухмыляться не сразу. Он еще посмеивался, подтягивая лист к себе, и кривая улыбка держалась на губах, пока глаза бегали по столбику. Потом он взял сентябрьский лист, потом октябрьский, положил их рядом, и Варя, сидевшая сбоку, тоже вытянула шею.
– Тут неправильно, – сказал Коля.
– Где неправильно? Покажи.
– Я переводил больше.
– Ты перевел мне три тысячи в августе, две пятьсот в сентябре и четыре в октябре, потому что в октябре я попросила на счетчики. Вот скриншоты, – Ира достала из папки еще несколько листков с распечатками переводов из банка. – А я за три месяца потратила на дом шестьдесят одну тысячу. Мои там, твои, общие, я все разделила, все честно, можешь проверить, ты калькулятором пользоваться умеешь.

Варя взяла один листок и стала читать, шевеля губами. Коля выдернул его у нее из пальцев и положил обратно в стопку лицом вниз.
– Не надо тебе это читать.
– Почему? – Варя подняла на него глаза. – Мне девятнадцать, ты сам сказал.
Ира закрыла папку и подвинула ее к мужу.
– Я не прошу у тебя денег назад, Коля. Мне не надо. Ты просто возьми ручку и сам напиши, что ты со следующего месяца берешь на себя. Коммуналку, продукты, бытовую химию, мне все равно что. Сам выбери. Раздельный бюджет так раздельный, давай уж по-настоящему.
Коля выдернул руку из рукава так резко, что куртка шлепнулась на пол, прямо рядом с вилкой. Он отпихнул ее ногой под стол и выпрямился, и Ира увидела, как у него на шее пульсирует жилка.
– Ты это специально, да?! – закричал он. – Ты это при ней специально! Чтобы дочь видела, какой у нее отец жмот! Ты ей сейчас покажешь свои бумажечки, и все, я для нее кто? Нахлебник?! Ты этого добивалась?!
– Я добивалась ужина вдвоем, – сказала Ира. – Вдвоем, Коля. Это ты дочь позвал.
– А ты помнишь, как ты с работы ушла?! – Коля ударил ладонью по папке, и листы внутри хрустнули. – Помнишь, четыре года назад? Ты со своей Светланой Петровной разругалась и ушла в никуда, полгода дома сидела! Я тогда все тянул! Все! Квартиру, машину, Варькину школу, репетиторов ее по английскому! Ты мне тогда таблички рисовала? А?! Я тебе хоть раз сказал, что ты мне должна?!
– Сказал, – тихо ответила Ира.
– Когда это?!
– Когда я тебе через год сто двадцать тысяч отдавала. Ты сам тогда предложил, чтобы я вернула, раз я снова работаю. Я и вернула, за восемь месяцев, по пятнадцать. Ты еще расписку хотел написать, шутил так, помнишь?
Коля дернул плечом и посмотрел на Варю, как будто ждал, что она подтвердит, что такого не было.
– Это не так было.
– Это было так, Коля. Я не спорю, ты тогда правда меня кормил, я помню, я не забыла. Мне тогда было стыдно у кассы стоять, я тебе каждый чек показывала, сама, хотя ты не просил. Но я все закрыла. До копейки.
– Да я тебе не про деньги говорю, а про то, что я семью тянул, когда тебе было плохо!
– А я тебе про то, что ты потом это все посчитал. Ты сам, не я.
Варя переводила взгляд с одного на другого и комкала шапку на коленях. Она начала было что-то говорить, но мать и отец заговорили одновременно, перебивая друг друга: отец про то, что тогда вытаскивал ее из ямы, мать про то, что никакой ямы не было, а были полгода, и каждый день она ходила на собеседования. Варя слушала, а потом вдруг сказала громко, на всю кухню:
– Вы что, одно и то же по-разному помните?
Родители разом замолчали и уставились на нее.
– Пап, ты мне всегда рассказывал, что мама тогда полгода болела и ты один все тащил. А мама говорит, она работу искала. Мам, а ты мне никогда про сто двадцать тысяч не говорила. Я думала, вы тогда просто… – она запнулась, – не знаю. Думала, у нас все общее было.
Коля нагнулся, поднял куртку из-под стола и стал отряхивать ее, хотя на ней ничего не было. Варя смотрела на него снизу, и Ира заметила, что дочь перестала теребить шапку и сжала ее в кулаке.
– Пап, – сказала Варя. – Я больше так не могу. Скажи ей.
– Варя.
– Скажи, или я скажу.
– Варвара, я тебя просил!
– Ты меня с лета просишь! – Варя вскочила, и табуретка опрокинулась назад. – С июня ты меня просишь маме не говорить! Я уже не знаю, как с ней по телефону разговаривать, она спрашивает, как папа, а я вру, что все хорошо! Мне надоело!
Ира медленно опустилась на свой стул, тот самый, с которого вскочила полчаса назад.
– Что не говорить? – спросила она дочь, а смотрела на мужа.
Коля стоял молча и держал куртку перед собой обеими руками, как держат пальто в гардеробе, не зная, куда ее деть. Варя заговорила быстро, сбиваясь, глотая окончания, и Ира слушала ее не перебивая.
Весной отец поменял машину, взял новую в рассрочку, потому что старая, как он говорил, сыпалась. Летом ему понадобились зимние шины и сигнализация, и он оформил в автосалоне еще две рассрочки, чтобы не платить сразу. В июне он позвонил Варе и попросил одолжить пять тысяч до зарплаты, а потом еще раз, в августе. Деньги он отдавал, но каждый раз просил ничего не рассказывать маме, потому что у них раздельный бюджет и мама расстроится. А в сентябре попросил вернуть ему те четыреста рублей за проездной.
– Он мне сказал, у него сейчас сложный период, – Варя вытерла нос рукавом свитера. – Сказал, сам разберется к Новому году. Мам, я думала, ты знаешь хоть что-то. Он же тебе продукты не покупает, я думала, ты видишь!
Ира повернулась к мужу. Руки у нее лежали на синей папке, пальцы постукивали по пластиковой кнопке.
– Сколько? – спросила она.
– Ир…
– Сколько в месяц, Коля?
– Двадцать восемь, – сказал он в куртку. – Двадцать восемь тысяч в месяц. До весны еще. Потом двадцать.
– И ты поэтому перестал хлеб покупать.
Коля кивнул, так и не подняв головы от куртки.
– И при этом всем говоришь, что у нас раздельный бюджет. Маме своей говоришь, Сашке своему на работе говоришь, мне говоришь. Каждый за себя, никто никому ничего. А сам на мои деньги дом содержишь и дочь в гости зовешь.
Голос у нее вдруг сломался. Она закрыла лицо руками и посидела так секунд десять, а потом отняла ладони и спросила почти спокойно:
– Почему ты мне не сказал? Ну просто подошел бы и сказал: Ира, я влип с машиной. Мы же двадцать лет женаты, Коля, двадцать лет. Почему мне нельзя было сказать?
Коля положил куртку на подоконник. Ладони у него были мокрые, он вытер их о джинсы и наконец сел за стол, на самый край табуретки.
– А что я должен был сказать? – он смотрел на торт, на розовую ленту. – Что я дурак? Что я машину взял, которая мне не по карману, потому что у Сашки такая же и мне стыдно было на старой к офису подъезжать? Что мне сорок пять лет и я у дочери пятерку до зарплаты занимаю?
– Но у дочери ты занимал, – сказала Ира. – У дочери можно было.
– Варька не будет пилить.
– А я буду?
– А ты что сейчас делаешь?!
Варя нервно фыркнула сквозь слезы и закрыла рот ладонью. Коля посмотрел на нее и тоже вдруг усмехнулся, криво, одной стороной лица.
– Я думал, сам вытяну, – сказал он тише. – Думал, до весны потерплю, премию дадут, закрою одну, потом вторую. А ты бы ничего и не узнала. Мне перед Варькой хотелось… ну чтоб она думала, что отец нормальный. Что он может торт в честь статьи. Позвал вот.
– Позвал, – повторила Ира. – А торт она купила.
Коля ничего не ответил и стал ковырять ногтем край клеенки. Ира открыла папку, вытащила чистый лист из конца стопки и положила перед мужем вместе с ручкой.
– Давай так. Пиши свои рассрочки, все, сколько и до какого числа. Я посмотрю, может, где-то можно перекредитоваться, у нас на работе девочка в банке знакомая. Обсудим, как дальше. Но, Коля, слушай меня внимательно. Платить за твою машину я не буду. Ни рубля. И коммуналку одна больше тянуть не буду, и продукты одна, и рубашки твои по воскресеньям гладить, пока ты на диване лежишь, тоже не буду. Хочешь раздельный бюджет, пусть будет раздельный во всем.
– А ужин? – спросил Коля и, кажется, сам услышал, как это прозвучало, потому что сразу отвел глаза.
– А ужин, Коля, в семь, – Ира поднялась и взяла коробку с тортом. – Кто первый пришел, тот и готовит.
Она поставила торт в холодильник рядом со своим кефиром и закрыла дверцу. Ужинать в тот вечер так никто и не стал. Варя ушла в свою бывшую комнату и до ночи сидела там в наушниках, Коля в гостиной что-то писал на том листе, зачеркивал и писал заново, а Ира мыла вилку, которую наконец подняла с пола.
На следующий день Коля пришел домой без пятнадцати шесть. Ира услышала, как в замке повернулся ключ, слишком рано для него, и вышла в прихожую с телефоном в руке. Он стоял на коврике и держал два пакета из супермаркета, тяжелых, с выпирающими углами.
– Ты чего так рано?
– Отпросился, – Коля поставил пакеты на пол и стал разуваться, не развязывая шнурков. – Сказал, по семейным.
Из кухни тянуло горячим сыром, там гремела посуда. Ира прошла туда первой. У плиты стояла Варя в мамином фартуке с подсолнухами, растрепанная, с мукой на щеке, и доставала из духовки форму, обмотав руки кухонным полотенцем.
– Не подходите, горячо! – крикнула она. – Пап, ты листы купил? Я одни нашла у мамы в шкафу, но их мало, я на дно положила, а сверху не хватило!
– Купил, – Коля внес пакеты. – Я вообще все купил, тут по списку. Фарш, сыр этот твердый, помидоры, хлеб, два батона.
Он выложил батоны на стол и смущенно поправил их, чтобы лежали ровно. Варя оглянулась на мать и подмигнула. Ира ничего не сказала, отодвинула пакеты к стене и посмотрела на стол.
На столе стояли три тарелки. Варя расставила их кое-как: одну подальше, у окна, на отцовском месте, две рядом, и положила к каждой вилку и бумажную салфетку, сложенную треугольником, как ее учили в детском лагере. Коля тоже увидел тарелки и задержался возле стола, будто пересчитывал.
Варя водрузила форму с лазаньей в центр. Верх получился подгоревшим с одного края и бледным с другого, сыр стек по бокам и пригорел к форме черной коркой, а плита вокруг была заляпана томатным соусом до самого чайника. В раковине громоздились миска, терка, разделочная доска, две кастрюли и большая сковородка с налипшим на дно фаршем.
– Ну как? – спросила Варя, сдувая волосы со лба. – Я по твоему рецепту, мам. Правда, сыра много ушло. Я на него остатки стипендии потратила.
Ира посмотрела на дочь, на лазанью, на гору посуды в раковине и перевела взгляд на мужа. Коля стоял у холодильника, сунув руки в карманы брюк.
– Коля, – сказала она ровно. – Ты собираешься помочь дочери убрать после готовки? Или ты опять к семи пришел?
Он постоял еще секунду, потом вытащил руки из карманов и закатал рукава рубашки. Подошел к раковине, отодвинул миску и взял желтую губку с края. Губка была старая, жесткая с одной стороны. Он выдавил на нее средство и включил воду.
Варя хотела что-то сказать, но Ира покачала головой, и дочь села за стол. Ира положила ей большой кусок, с подгоревшего края, как Варя любила в детстве, а себе кусок поменьше. Тарелка у окна пока оставалась пустой.
– Вкусно, – сказала Ира, попробовав. – Соли маловато.
– Ну мам!
– Я сказала, вкусно.
Варя засмеялась и подула на вилку. Она рассказывала про свою статью, про то, что научный руководитель задержал ее после пары и сказал, что из этого может выйти курсовая, а Ира слушала, кивала и спрашивала, что такое у них эта выборка, и Варя объясняла, размахивая вилкой.
Коля мыл сковородку. Фарш пригорел намертво, и он скреб дно жесткой стороной губки, потом ногтем, потом снова губкой, и брызги летели ему на рубашку. Он так ни разу и не обернулся к столу. Когда сковородка наконец заблестела, он поставил ее на сушилку, вытер руки о полотенце и взялся за кастрюлю.
Ира отрезала еще кусок лазаньи и положила его на тарелку у окна.
– Остынет, – сказала она мужу в спину.
– Сейчас, – ответил Коля и включил воду погорячее. – Я кастрюли домою.


















