— Серёжа, Новый год, как всегда, у вас, — раздалось из телефона на всю кухню. — У вас трёшка, и Галя всё равно готовит.
Сергей включил громкую связь, потому что руки у него были в машинном масле: он перебирал на газете старый смеситель. Галина в этот момент чистила картошку и от слова «всё равно» срезала с картофелины кожуру толщиной в палец.
— Конечно, мам, — сказал Сергей, не поднимая головы. — Как всегда.
— Ларисины приедут все, внучка с мужем и с малым. Викины тоже. Тётка с дядькой, если ноги дойдут. Человек восемнадцать, как обычно. Галя знает.
Галя знала это так, как знают таблицу умножения: восемнадцать человек, три ночи до Нового года на кухне, тазик оливье, две утки, гора посуды до четырёх утра первого января и золовки, которые уходят первого числа в обед, унося с собой контейнеры «детям, а то ж пропадёт». Контейнеры, кстати, назад никто никогда не возвращал. Галя уже третий год подряд покупала новые к декабрю.
— Мам, а может, в этот раз… — начала она, вытирая руки о фартук.
— Галочка, ты меня слышишь? — перебила свекровь. — С пустыми руками не приеду, баночку грибов привезу. Сама мариновала. Всё, целую, у меня сериал начинается.
Телефон пикнул и замолчал. Сергей вытер ладонь о газету и как ни в чём не бывало потянулся за ключом на четырнадцать.
— Серёж, — сказала Галя. — Сегодня какое число?
— Шестнадцатое. А что?
— Середина ноября, Серёж. А мне уже Новый год назначили.
— Галь, ты чего? — он поднял на неё глаза.
— Ничего, — сказала она и пошла в комнату.
Она вспомнила прошлое первое января. Половина второго дня, Лариска в коридоре застёгивала сапог, у ног стоял пакет, в пакете звенели контейнеры.
— Галь, мы побежали, у малого режим. Утку я детям взяла, ты ж не обидишься? И оливье немножко. И колбаски, а то пропадёт.
— А посуду? — спросила тогда Галя с мокрым полотенцем на плече.
— Ой, да что там той посуды! — Лариска чмокнула воздух возле её щеки. — Ты ж у нас мастер. За час управишься.
Вика в тот раз даже не попрощалась. Ушла, пока Галя выносила мусор, и унесла Галин новый контейнер со стеклянной крышкой. Через три дня Галя увидела его на фотографии, которую Вика выложила в «Одноклассниках»: в контейнере лежали Галины котлеты, а подпись гласила «мой новогодний стол».
Потом она села на диван, на тот самый, где каждый год до обеда храпел Ларискин муж, потому что «ему за руль, а у вас тихо», и подумала: «Четырнадцатый раз. Если ничего не сделать, будет пятнадцатый, юбилейный».
***
Кинотеатр в торговом центре на Ломоносова в будни до обеда стоял пустой. Галина, старший кассир, сидела за стойкой, смотрела на схему малого зала и думала, что восемнадцать мест — это ровно полтора ряда. Полтора ряда родни, которые каждый год сидели у неё за столом и ждали, когда начнётся кино. А кино было одно: Галя бегает из кухни в комнату с утками.
— Чего ты такая? — спросила напарница, молоденькая билетёрша с первого зала. — Как будто тебе премию урезали.
— Свекровь Новый год назначила. У нас.
— Опять? Ты ж в прошлом году говорила, что больше никогда.
— И в позапрошлом говорила.
Напарница жевала жвачку и думала. Думала она всегда медленно и честно, без всяких подходов.
— Ну и не готовь, — сказала она наконец. — Уедь.
— Куда я уеду? У меня муж, сын. Свекрови семьдесят шесть.
— Ну и что? У неё две дочки. Пусть у дочек посидит. Я вот в прошлом году с парнем в Питер ездила. Красота. На Новый год на Дворцовой салют, народу тьма, все добрые.
Галя хотела сказать, что у той парень и двадцать три года, а у Гали муж-сварщик с больной спиной и полтора ряда родни. Но вместо этого открыла на телефоне приложение авиакомпании, просто посмотреть.
Из Архангельска в Петербург на тридцатое декабря были рейсы. Утренний и вечерний. Цены кусались, но не до крови: на троих выходило чуть меньше, чем она каждый год тратила на продукты для этой оравы. Галя посидела, посмотрела на цифры, потом на очередь: в очереди стоял мужчина с двумя детьми и спорил с ними, на какой мультик идти.
— Выбирайте быстрее, — сказала ему Галя, — а то я сейчас сама себе билеты куплю.
— Покупайте, — разрешил мужчина. — Мы ещё полчаса будем.
И она купила три билета. Туда тридцатого, обратно третьего. И гостиницу на Лиговском, маленькую, с завтраком. Нажала «оплатить», и телефон радостно пискнул, как будто тоже давно этого ждал.
— Ой, — сказала напарница. — Ты чего, серьёзно?
— Купила, — сказала Галя. Руки у неё были совершенно спокойные, а вот в животе плясали какие-то неучтённые черти.
***
— Ты с ума сошла?! — Сергей стоял посреди кухни в одном носке, второй он держал в руке, как белый флаг. — Мать! Ей семьдесят шесть! Как я ей скажу?
— Словами, — сказала Галя. — Как она тебе сказала. По громкой связи.
— Галь, ну так не делают! Надо было со мной посоветоваться!
— А со мной кто-нибудь советовался? Четырнадцать лет меня ставят перед фактом. «Галя всё равно готовит». Я, Серёжа, не «всё равно». Я тоже человек. Я тоже хочу один раз в жизни встретить Новый год не у мойки.
— Так ты ж сама всегда говорила, что тебе не трудно!
Галя открыла рот и закрыла. Вот тут он был прав, и это было обидно. Говорила, и каждый год: «Да мне не трудно», «да ладно, я сама». А потом мыла посуду и шёпотом ругалась на кафель.
— Было дело, — признала она. — Дура была. А теперь не говорю.
Из своей комнаты вышел Митя, двадцать лет, третий курс Севмашвтуза, в наушниках на шее и с бутербродом.
— А что за крик? — спросил он.
— Мать билеты в Питер купила, — пожаловался Сергей. — На Новый год. На нас троих. Без спросу.
Митя перестал жевать.
— Серьёзно? Мам, ты лучшая. Я в Эрмитаж хочу с седьмого класса. И на Дворцовую.
— Митька, ты на чьей стороне? — возмутился отец.
— На стороне Эрмитажа, — сказал Митя и ушёл обратно, жуя.
Сергей сел на табуретку, натянул наконец второй носок и долго смотрел на свои ноги.
— Мать обидится, — сказал он тихо.
— Пообижается и переживёт, — сказала Галя. — У неё две дочери, Серёж. Не одна я на всю вашу родню.
— Ты им сама позвонишь?
— Нет. Это твоя мама и твои сёстры. Ты и звони.
Сергей вздохнул так, будто ему предложили сварить шов под водой без маски, и пошёл в комнату звонить.
Из комнаты долго было тихо. Потом Галя услышала:
— Мам, тут такое дело… Нет, все здоровы. Нет, не развожусь. Мам, дай сказать… Мы на Новый год в Питер. Втроём. Галя билеты взяла… Мам? Ты слышишь?
Дальше снова стало тихо. Галя стояла у мойки и боялась пошевелиться. Минут через пять Сергей вернулся на кухню с лицом человека, которого пропустили через проходную без пропуска: то ли повезло, то ли сейчас догонят.
— Ну? — спросила Галя.
— Сказала «ясно» и положила трубку.
— И всё?
— И всё. Галь, лучше б она кричала. Когда мама говорит «ясно», это как гудок на заводе: значит, сейчас что-то начнётся.
***
Первой перезвонила Лариска. Не Сергею, а Гале, поздно вечером, когда та уже легла.
— Галь, это что такое? — Лариса говорила громко, будто звонила не из соседнего квартала, а с другого конца Белого моря. — Серёжка сказал, вы уезжаете. Это правда?
— Уезжаем, Ларис.
— А мы как? Где мы встречать будем?
— Не знаю. У себя.
— У меня однушка! Ты что, хочешь, чтоб мы восемнадцать человек в однушку набились? Мы ж там как сельди будем! И кот у меня, он чужих боится.
— Можно и не восемнадцать. Можно своей семьёй.
— Это не праздник, — отрезала Лариса. — Праздник — это когда все вместе. Ты, Галь, чего-то зазналась. Кассирша, а в Питер летает. Ну-ну.
Она бросила трубку. Галя полежала, посмотрела в потолок и неожиданно для себя засмеялась. Сергей проснулся и спросил:
— Ты чего?
— «Кассирша, а в Питер летает». Ларка сказала.
— Ну, она у нас такая, — пробормотал Сергей и повернулся на другой бок. Но Галя заметила, что он тоже улыбается.
Через два дня позвонила Вика. Вика была младшая, любимая, «нежная», и звонила она всегда так, будто сообщала о катастрофе.
— Галя, мама плачет! — выпалила она без «здравствуй». — Ты понимаешь, что ты наделала? Мама одна останется на Новый год!
— Не одна, Вик. С тобой и с Ларисой.
— Да где с нами-то? У Ларки однушка!
— А у тебя?
— А у меня… — Вика запнулась. — У меня неудобно.
— Почему неудобно? Вы ж летом переехали. Мама говорила, в новый дом.
— Ну да, переехали, — Вика заговорила быстрее, как говорят, когда хотят проскочить опасное место. — Но там же ещё не всё. Шторы не висят. И ламинат светлый, его затопчут сразу. Кухня-гостиная, тридцать метров, а стол я ещё не купила нормальный, только барную стойку. И вообще, у меня трёшка новая, не обжитая, там гостей принимать…

— Подожди, — сказала Галя. — Так у тебя три комнаты?
В трубке стало тихо.
— Ну… да, — нехотя призналась Вика. — В ипотеку, между прочим. Мы ещё двадцать лет платить будем.
— А тридцати метров кухни тебе, значит, мало?
— Галя, ну при чём тут это!
— При том, Викуля, что у меня кухня девять метров. И я на ней четырнадцать раз накрывала на восемнадцать человек. А у тебя тридцать, и тебе неудобно.
— Это совсем другое! — Вика возмутилась так искренне, что Гале даже стало её жалко. — У тебя всё налажено! Ты привыкла! А у меня ламинат!
— Вот и привыкнешь, — сказала Галя. — С Новым годом, Вик.
Она положила трубку. Сергей сидел тут же, за кухонным столом, и пил чай с баранками.
— Слышал? — спросила Галя.
— Каждое слово, — сказал он. — Она без громкой связи на весь дом орёт. Про ламинат особенно. Она ж мне говорила, что у неё двушка и маленькая. Я ей на переезд деньги переводил, на шторы.
— Которые не висят.
— Вот же Вика, — Сергей почесал затылок. — Деньги как в воду.
***
Валентина Ивановна позвонила в последнюю субботу ноября, причём сама и не сыну, а Гале, чего не делала, кажется, никогда: обычно все вопросы шли через «сыночку».
Галя смотрела на экран и думала, не уйти ли в ванную и не включить ли воду погромче. Потом всё-таки взяла.
— Здравствуйте, Валентина Ивановна.
— Здравствуй, Галя, — свекровь говорила ровно, без обиды и без слёз, и от этого было ещё страшнее. — Ты мне вот что скажи. Это правда, что у Вики трёшка?
Галя растерялась.
— Да. А вы не знали?
— Я знала, что она переехала, — сказала свекровь. — Она мне говорила: «Мама, маленькая квартирка, тесно, приедешь, когда обустроимся». Я полгода жду, когда она обустроится. А тут Серёжа мне говорит: тридцать метров кухня. Это ж больше, чем у меня вся комната.
— Ну, может, она стеснялась, что ещё не доделано…
— Стеснялась она, — фыркнула Валентина Ивановна. — Она всю жизнь стесняется, когда работать надо. Ладно. Я чего звоню. Ты не думай, я не жаловаться. Я решила: Новый год у Вики встречу. Посмотрю, как дочь устроилась. А то, может, я её зря в маленькой квартирке жалела.
— У Вики? — Галя чуть не уронила полотенце.
— У неё самой. Я ей уже сказала. Пусть привыкает. Вы с Серёжей езжайте в свой Петербург.
Галя молчала. Она ждала чего угодно, хоть «я старая, а вы меня бросили». Но не этого.
— Валентина Ивановна, — сказала она осторожно. — Вы на нас не обижаетесь?
Свекровь помолчала.
— Есть немножко, — сказала она. — Привыкла я у вас. У тебя оливье правильное, без всякой ерунды. Но я, Галя, не слепая. Я каждый год смотрю, как ты первого числа в обед стоишь у мойки, а мои девки с контейнерами в коридоре обуваются. Думала, тебе нравится. Раз молчишь.
— Не нравится.
— Вот теперь вижу. Раньше надо было говорить, — свекровь вздохнула. — Ладно. Серёже скажи, пусть шарф тёплый возьмёт. Он у меня на горло слабый.
И положила трубку. Галя посидела на табуретке, потом пошла в комнату, где Сергей смотрел хоккей.
— Серёж, — сказала она. — Твоя мама Новый год встречает у Вики.
Сергей медленно повернул голову.
— Это как?
— Сама решила. Говорит, посмотрит, как дочь устроилась. И тебе шарф велела взять.
Сергей посмотрел на жену, на хоккей, снова на жену и вдруг захохотал так, что у соседей за стенкой залаяла собака.
— Ну мать, — сказал он, вытирая глаза. — Ну даёт. Вика ж утку ни разу в жизни не делала.
***
— Галь, а утку ты как делаешь? — Вика позвонила за неделю до Нового года, и голос у неё был уже не трагический, а растерянный. — Мама сказала, чтоб как у тебя, с яблоками. А я её в жизни не делала.
— Яблоки внутрь, зашить, натереть солью и три часа в духовке. Поливать каждые полчаса. И не отходить.
— Совсем не отходить?
— Утка как маленький ребёнок, Вик: отвернулась, а она уже на шкафу.
— А можно я тебе тридцать первого позвоню, если что?
— Звони, — разрешила Галя. — Только я буду на Дворцовой, там шумно. Кричи громче.
Вика помолчала.
— Галь, — сказала она вдруг. — А ты что, все эти годы одна всё готовила? Я думала, тебе Серёжка помогает.
— Помогает. Сидит с дядькой за столом и пробует, не пересолила ли я.
Вика хихикнула, впервые за весь разговор, и пообещала купить две утки, на всякий случай.
Тридцатого утром, в аэропорту Архангельска, Сергей ещё раз позвонил матери.
— Мам, ты как? Может, нам всё-таки…
— Серёжа, — Валентина Ивановна сказала это так громко, что Митя услышал даже через наушники, — если ты сейчас сдашь билеты, я с тобой до весны разговаривать не буду. Шарф взял?
— Взял.
— Вот и лети.
***
Тридцать первого декабря Галя проснулась в девять утра и минуты две лежала, не понимая, что не так. Потом поняла: не надо вставать к духовке. Никто не стучит в дверь с вопросом, где у неё большая кастрюля. Внизу, в маленьком зале гостиницы, им подали сырники со сметаной, и Галя съела их медленно, как в кино, когда героиня завтракает в Париже.
— Чего ты улыбаешься? — спросил Сергей.
— Мне сырники кто-то пожарил, Серёж. Чужой человек. И посуду за мной кто-то помоет.
— Так давай я тебе дома буду жарить, — буркнул Сергей. — Делов-то.
— Записываю, — сказала Галя. — При свидетеле. Мить, ты слышал?
— Ага, — сказал Митя с набитым ртом. — По субботам.
С утра Митя повёл их в Эрмитаж и вышел оттуда с таким лицом, будто его пустили на мостик ледокола. Потом они гуляли по Невскому до самого вечера. Митя тащил их то в Казанский собор, то в какую-то пышечную, где очередь стояла почти как к Гале в кассу перед премьерой. Сергей ворчал, что ноги отваливаются, но шёл и фотографировал всё подряд, даже урны, «потому что красивые».
К полуночи пришли на Дворцовую. Народу было столько, что Галя вспомнила слова напарницы про «все добрые» и решила, что это правда: её толкнули раз десять, и все десять раз извинились.
Без пяти двенадцать у Сергея зазвонил телефон.
— Мама, — сказал он и по привычке включил громкую связь.
— Серёжа! — голос Валентины Ивановны трещал от смеха. — Серёжа, ты не поверишь! У Вики утка сгорела!
— Как сгорела?
— Обе! — свекровь хохотала так, что ей приходилось останавливаться. — Она ж две купила, на всякий случай. Засунула обеих в духовку и пошла шторы вешать! Шторы, Серёжа, тридцать первого числа! Утки в угли, дым на всю кухню-гостиную, датчик орёт, Ларискин малой орёт, Ларискин муж балкон открыл, а на её светлый ламинат все в ботинках пошли! Вика плачет, а я сижу и смеюсь, не могу остановиться. Колбасу едим и оливье. Оливье, правда, не такое, как у Гали. С яблоком.
— Мам, а ты как? — спросил Сергей, тоже смеясь.
— А я, сынок, первый раз за сколько лет посуду мыть не буду. Не моя кухня, не моя утка. Гале передай: пусть в следующий раз меня тоже в Петербург возьмёт. Я Эрмитаж с восемьдесят второго года не видела.
— Слышу, Валентина Ивановна, — крикнула Галя в телефон. — Возьмём!
Из динамиков ударили куранты, и все вокруг закричали «ура». Сергей сунул телефон в карман, полез во внутренний карман куртки и достал два билета, сложенные пополам.
— Это чего? — не поняла Галя.
— «Щелкунчик», — сказал Сергей и покраснел, как Митя в седьмом классе. — Второго числа. В Мариинском. Я ещё в ноябре купил, как ты меня на кухне отчитала. Подумал: раз уж бросаем мать, так хоть по-человечески. Митька сказал, ты всю жизнь мечтала.
Галя взяла билеты. Над крышами рассыпался салют, и она впервые за все эти годы смотрела на него не из кухни, сквозь пар от кастрюли с картошкой, а запрокинув голову, как в детстве.


















