— Пенсию добавили на копейки, а вода золотая стала! — Вера Ивановна швырнула квитанцию на кухонный стол. Листок скользнул по клеёнке и уткнулся в сахарницу.
— Платить не буду. Это вы льёте.
Я стянула сапог. Молния, как назло, заела на щиколотке — ноги к вечеру будто наливаются свинцом. Хотелось просто сесть и помолчать. А не делить эти цифры на троих.
— Вера Ивановна, — сказала я ровно. — У нас счётчики. Сколько утекло, столько и вышло.
— Врут твои счётчики! — она демонстративно повернулась к окну и поправила герань.
— Я воду берегу. Чашку сполоснула — и всё. А ты в душе стоишь, как в бане.
Я подняла квитанцию. Сумма не огромная. Но такая, что потом неделю ходишь по квартире и считаешь в голове: вот это не куплю, вот это отложу.
— Хорошо, — сказала я и аккуратно сложила листок пополам. — Не платите. Разберёмся.
Свекровь хмыкнула, будто уже выиграла. А у меня внутри стало тихо и жёстко: всё, хватит быть удобной.
Вы же знаете это чувство, когда несправедливость чешется где-то под лопаткой? С виду пустяк, а ночью не отпускает.
Мы пустили маму мужа к себе — не от праздника. Она продала домик, деньги куда-то “прибрала”, а жить приехала к нам. “Помогать”.
Помощь обычно заканчивалась фразой:
— Вы молодые, вы заработаете. А я немолодая.
И каждый случай я проглатывала. Сыну куртку подлиннее, мужу ботинки, мне — “потом”.
А в тот вечер я не проглотила. Я просто пошла в ванную.
Тетрадка на нитке
Не мыться — нет.
Я достала школьную тетрадь в клетку, самую простую. Проткнула уголок, продела суровую нитку. К нитке привязала огрызок карандаша — чтобы не искать по ящикам.
Повесила всё это на трубу над счётчиками. Тетрадь качнулась и замерла, как маленький флажок: тут будет правда.
— Ты чего там возишься? — сонно подал голос муж из спальни.
— Считаю, — отрезала я. — Спи.
Утром, пока в квартире ещё было темно и пахло ночным теплом, я заглянула в ванную. Циферблаты смотрели на меня, как кубики судьбы: что выпадет, то и заплатим.
Записала показания. Дата, время. Сухо, без эмоций.
— Мам, мы ушли! — крикнула я в коридор.
— Идите-идите, — донеслось из кухни. — Свет в прихожей выключи. Жжёте, как в гостинице…
Дверь закрылась. Весь день квартира была в распоряжении Веры Ивановны. По её версии — расход должен быть “почти никакой”.
На работе я сидела над бумагами, а в голове всё крутились эти красные колёсики на счётчике. Мелочно? Наверное.
Потом пришло сообщение о платеже по ипотеке — короткое, безжалостное. И мелочность куда-то делась. Осталось только желание понять, где утекает наш общий кошелёк.
А дальше стало интересно.
Шум из ванной
Я пришла пораньше и открыла дверь тихо, стараясь не звякать ключами.
В квартире стоял гул. Тот самый звук, от которого в висках становится тесно: вода идёт сильной струёй, будто кто-то забыл кран и ушёл.
Я разулась и прошла к ванной. Дверь была приоткрыта.
Вера Ивановна стояла у раковины. Кран открыт почти на полную. Вода билась о фаянс, брызги летели на зеркало, на халат, на пол.
А свекровь держала под струёй старую тряпку.
Не тёрла. Не намыливала. Просто стояла и смотрела в плитку, как в телевизор без звука.
Я перевела взгляд на счётчик. Красное колёсико крутилось так быстро, что глаз не успевал.
Я кашлянула.
Свекровь вздрогнула, но воду не перекрыла. Повернулась ко мне, щурясь:
— Ой, Оля… А ты чего так рано? Я вот… пыль вытирала. Тряпочку споласкиваю.
— Споласкиваете, — повторила я, глядя на поток.
Я шагнула к трубе, сняла тетрадку, сверила цифры. Разница за день — больше трёхсот литров. Почти полторы ванны.
— Вера Ивановна, — сказала я тихо. — Поговорим. Прямо сейчас. Выключайте воду.
Она закрутила кран неохотно. Вода ещё капала — упрямо, как её обида.
— Ну чего тебе? Не даёшь человеку делом заняться.
— Идёмте на кухню, — сказала я. — Я вам кое-что покажу. Цифры.
И сама подумала: сейчас будет разговор, которого я избегала годы. И отступать уже некуда.
Триста литров обиды
Мы сели за стол. Между нами лежал тот самый тетрадный листок, похожий на приговор. Вера Ивановна поджала губы в тонкую ниточку и смотрела мимо меня — на холодильник.
— Смотрите, — я положила рядом калькулятор. — Утренние цифры. Вечерние. Разница — триста литров. За один день.
— Ну и что? — она дёрнула плечом. — Я стирала носовые платки. Руками! Машину вашу не гоняла, электричество берегла.
— Триста литров на три платочка? — я почувствовала, как внутри вместо злости поднимается глухая усталость.
— Вера Ивановна, в обычной ванне двести литров. Вы сегодня спустили в канализацию полторы ванны чистой питьевой воды. Просто так. Пока вода текла, а вы думали о своём.
Свекровь вдруг всхлипнула. Резко, по-детски.
— Ты меня контролируешь… Как преступницу какую-то. Тетрадку завела… Доносы пишешь? Может, мне и в туалет по расписанию ходить?
Слёзы пожилого человека бьют без промаха. Любой нормальный тут же чувствует себя палачом.
Но я знала: если сейчас сдамся, если уберу тетрадь — всё останется как было. И счета, и мои нервы, и это вечное чувство, что меня используют.
— Никаких доносов, — твёрдо сказала я, накрывая её ладонь своей. Рука у неё была сухая, пергаментная. — Просто математика. У нас нет лишних двух тысяч в месяц на воду, которая утекает в никуда. Либо мы платим поровну, либо меняем привычки.
— Да как я их поменяю! — взорвалась она, вытирая глаза краем халата. — У меня руки не слушаются вентили крутить туда-сюда! Пока настроишь тёплую, полчаса пройдёт! Вот и не закрываю!
А вот это уже была правда. Не вся, конечно, но важная часть. Старые краны, пальцы, которые не гнутся.
— Хорошо, — кивнула я. — Я вас услышала.
Робот на кране
На следующий день я принесла домой маленькую коробочку. Заказала в приложении, пока ехала на работу.
— Что это? — подозрительно спросила свекровь, когда я вечером скручивала с кухонного крана старый аэратор.
— Сенсорная насадка, — объяснила я, прикручивая белую пластиковую штуковину. — Как в торговых центрах. Руки поднесли — вода потекла. Убрали — вода остановилась. Крутить ничего не надо.
Вера Ивановна отшатнулась, как от огня.
— Убери! Она меня током ударит!
— Там батарейки, мама, — подал голос муж, заглядывая в кухню. — Не ударит. Оль, ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает.
Два дня мы жили в тишине. Свекровь демонстративно не заходила на кухню, пока мы были дома. Я слышала, как она ворчит там днём: «Понаставили роботов… Воды жалко матери…».
Но главное — исчез этот вечный, сводящий с ума шум.
Я продолжала вести тетрадь. Привычка успокаивает.
День третий: расход восемьдесят литров.
День четвёртый: семьдесят.
Вместо трёхсот.
В пятницу вечером я застала Веру Ивановну за мытьём посуды. Она действовала осторожно: подносила тарелку к крану, вода послушно включалась, она ополаскивала, убирала руку — и наступала тишина. Никаких потоков в слив, пока она ищет полотенце. Никаких луж на полу.
Она заметила меня, вздрогнула, но ругаться не стала. Только буркнула:
— Ну, хоть вентили эти тугие не крутить… Удобно, чего уж там. Только брызгается, если руку резко убрать.
Я не стала спорить. Это было согласие.
Белый флаг
Квитанция за следующий месяц пришла в почтовый ящик как белый флаг. Я достала её, поднялась на этаж и положила на кухонный стол. На то же самое место, куда месяц назад Вера Ивановна швырнула предыдущую.
Сумма была на восемьсот рублей меньше. Почти тысяча.
— Вот, — сказала я вечером, когда мы пили чай. — Смотрите.
Свекровь надела очки, долго изучала строчки. Потом посмотрела на меня поверх оправы. В её взгляде уже не было той обиды. Было что-то другое… Может, уважение? Или просто понимание, что с фактами спорить бесполезно.
— Ну… сберегли, — протянула она. Помолчала и вдруг полезла в карман вязаной кофты. Достала смятую тысячную купюру.
— На вот… внуку фруктов купишь. Или себе колготки нормальные. А то ходишь в одних и тех же.
Я не стала отказываться. Взяла деньги. Не потому что они были нужны мне именно сейчас, а потому что это был её способ восстановить равновесие.
Тетрадку я в тот же вечер сняла с трубы и выбросила. Она своё дело сделала.
Я часто думаю: почему нам так стыдно отстаивать свои правила перед близкими? Нам кажется, что любовь — это терпеть, молчать и платить. Платить деньгами, временем, своим спокойствием. Но иногда любовь — это вовремя установить порядок. И сенсорную насадку на кран.
А в вашей семье как принято: молча оплачивать причуды старших, чтобы «не обидеть», или порядок в доме важнее родственных обид?
P.S. Думаете, муж в этой истории просто тихо спал за стенкой? Как бы не так. Мужчины видят такие конфликты совершенно иначе, просто молчат, чтобы не получить «по шапке» от обеих.
