Матвей почувствовал удар раньше, чем увидел. Глухой — как мешок об капот. Машина замерла. Он вышел. Снег бил в лицо горизонтально, ничего не видно. Фары выхватили силуэт у обочины — девушка лежала на боку.
Он присел. Дышит. Лицо белое, губы синие, куртка насквозь мокрая. Вокруг ни души — только снег и темнота. Поднял её на руки — легкая, почти невесомая.
Уложил на заднее сиденье, накрыл пальто.
В больницу нельзя. Вопросы, полиция, его имя по всем каналам к утру. Он развернул машину к поселку.
Врач приехал через двадцать минут. Послушал, осмотрел, покачал головой:
— Истощение. Ушибы. Беременная. Срок большой. Ей нужен покой и еда.
Матвей кивнул. Врач ушел. Он остался стоять у двери гостевой. Внутри на кровати лежала незнакомка. Он не понимал, зачем привез её. Мог бросить у приемного покоя — и всё. Но не бросил.
Она открыла глаза утром. Он сидел в кресле.
— Где я?
— У меня.
— Зачем?
— Сам не знаю.
Она села, прижимая руку к боку:
— Можно воды? И хлеба, если есть.
Он вышел, вернулся с подносом. Она ела жадно, не поднимая глаз. Не спрашивала, кто он. Не благодарила. Просто ела.
— Как тебя зовут?
— Светлана.
— Куда ты шла ночью?
Она перестала жевать:
— Не знаю. Просто шла.
— От кого?
Светлана подняла глаза:
— От Дениса.
Матвей подождал. Она вытерла рот рукой:
— Он не отпускает. Я ушла — он нашел. Ушла снова — опять нашел. Сказал, что если родится ребенок, заберет. Или сделает так, что я пожалею.
— Почему поверила?
— Потому что он не пустословит.
Голос у неё был ровный, без истерики. Матвей видел таких — они уже не боятся, просто устали бояться.
— Останешься здесь.
— Надолго?
— Пока не родишь. Потом посмотрим.
Не удивилась, не обрадовалась. Просто кивнула.
Прошло три месяца. Матвей не ожидал, что привыкнет. Он жил один двадцать лет, после развода. Тишина, порядок, никаких вопросов. А тут — она везде. Читает в библиотеке. Ходит по саду. Печет хлеб на кухне, и запах стоит по всему дому.
Однажды вечером он спросил:
— Тебе не скучно?
— Нет.
— Почему?
— Потому что здесь безопасно.
Она гладила живот — большой, круглый. Матвей смотрел и думал: а зачем мне это? Чужая женщина, чужой ребенок, чужие проблемы. Мог отвезти в приют, дать денег — и забыть. Но не отвез.
— Матвей, — сказала она тихо, — ты не обязан.
— Знаю.
— Тогда почему?
Он пожал плечами:
— Потому что могу.
Это была правда. Он мог, он был настоящим богачом. Деньги, дом, связи — всё есть. Но до неё это было просто есть. А теперь — зачем-то нужно.
Денис появился в день родов.
Матвей сидел в коридоре клиники, когда дверь распахнулась. Вошел мужчина — широкоплечий, бритая голова, кожаная куртка. Прошел к стойке:
— Светлана Комарова. Где она?
Медсестра растерялась. Матвей встал.
— Выйдем.
Денис обернулся, оглядел его с ног до головы:
— А ты кто? Спаситель?
— Выйдем, я сказал.
Они вышли в пустой холл. Денис сел, закинул ногу на ногу:
— Слушай, мужик. Я отец ребенка. Имею право.
— Нет.
— Как это нет?
— Вот так.
Денис усмехнулся:
— Думаешь, раз денег накидал, она твоя? Она моя. Ребенок мой. И я заберу их обоих, когда захочу.
Матвей достал телефон, набрал номер:
— Юрий Дмитриевич. Да. Привезите папку.
Денис откинулся на спинку дивана:
— Что, пугать будешь? Меня не напугаешь, богатенький.
— Посмотрим.
Через десять минут приехал мужчина в строгом костюме. Положил перед Денисом папку. Тот открыл, пробежал глазами первую страницу. Вторую. Побледнел.
— Откуда это у вас?
— Неважно, — Матвей наклонился. — Важно другое. Завтра это в прокуратуре. Через неделю ты сядешь. Надолго.
— Вы не можете…
— Могу. И сделаю. Если только ты прямо сейчас не уедешь из города. Навсегда.
Денис сжал кулаки:
— Это мой ребенок!
— Нет. Это её ребенок. А ты — никто.
— Я имею право по закону!
Матвей взял папку, пролистал:
— Вот жалоба от Марины Соколовой. Вот — от Ольги Крыловой. Вот запись разговора, где ты угрожаешь Светлане. Хочешь, чтобы это услышал судья?
Денис вскочил:
— Ты не имеешь права!
— Имею. У меня есть деньги. А у тебя — ничего.
Это было жестко. Матвей знал. Но по-другому с такими нельзя. Они понимают только силу.
Денис швырнул папку на пол, развернулся и вышел. Хлопнул дверью так, что стекло зазвенело и чуть не выскочило из дверной рамы. Юрий Дмитриевич поднял бровь:
— Проследить?
— До вокзала. Дальше не нужно.
Матвей вернулся в коридор. Сел. Руки дрожали — от злости, от напряжения. Он редко злился. Но когда представил, что этот тип мог сделать со Светланой…
Дверь открылась. Медсестра:
— Девочка. Здоровая. Маме тоже хорошо.
Он кивнул. Встал. Вошел в палату.
Светлана лежала бледная, с распущенными волосами. Рядом в прозрачной колыбельке — крошечный свёрток. Матвей остановился у порога.
— Заходи, — она повернула голову. — Не бойся.
Он подошёл. Посмотрел на ребёнка — красное сморщенное личико, кулачки размером с грецкий орех.
— Он приходил, — сказала Светлана тихо.
— Знаю.
— И что?
— Больше не придёт.
Она закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке — одна, медленная.
— Спасибо.
Матвей сел на стул. Молчал. Не знал, что сказать. Он всю жизнь решал проблемы деньгами — купить, заплатить, договориться. А тут — живой человек. Два живых человека. И деньгами их не купишь, только защитить можешь.
— Как назовём? — спросила Светлана.
— Сама реши.
— Вера.
— Почему?
— Потому что без неё нас бы здесь не было. Ни меня, ни её.
Матвей кивнул. Вера. Хорошее имя.
Они вернулись домой через три дня. Матвей открыл дверь в гостевое крыло. Светлана вошла, прижимая к себе Веру, и замерла.
Детская. Кроватка у окна, пеленальный столик, мягкий ковёр. В углу — кресло-качалка.
— Когда ты…
— Пока вы были в клинике.
Светлана положила дочь в кроватку. Выпрямилась. Обернулась. Смотрела на него долго — изучающе.
— Матвей, я не могу тебе ничего дать взамен.
— Не надо.
— Почему ты это делаешь?
Он пожал плечами:
— Потому что дом слишком большой. А вас — мало.
Это прозвучало глупо. Он знал. Но по-другому не мог сказать. Не умел красивых слов.
Светлана подошла. Встала рядом. Они стояли у кроватки, глядя на спящую Веру. За окном шёл снег — такой же, как в ту ночь.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что всё кончено. Что дальше только холод. А потом твоя машина… Странно, да?
Матвей усмехнулся:
— Ещё как странно.
Он не верил в судьбу. Не верил в случайности. Но в тот вечер, стоя у детской кроватки, подумал: а может, есть в этом мире что-то, чего он не понимает. Что-то, что нельзя купить или просчитать.
Вера всхлипнула во сне. Светлана наклонилась, поправила одеяльце. Матвей смотрел на её руки — тонкие, с обкусанными ногтями. Те самые руки, которые тянулись к хлебу в первое утро.
— Оставайтесь, — сказал он.
— Мы и так остаёмся.
— Нет. Я имею в виду — навсегда.
Светлана выпрямилась:
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Но почему? Ты же…
Она не договорила. Он понял: ты же богатый, успешный, можешь найти кого угодно. Зачем тебе чужая женщина с чужим ребёнком?
— Потому что с вами этот дом — живой. А без вас — просто коробка.
Светлана молчала. Потом медленно кивнула:
— Хорошо.
Больше ничего. Просто «хорошо». Без клятв, без обещаний.
Матвей вышел из комнаты. Спустился вниз. Сел в кресло у камина. Огонь трещал, отбрасывая тени на стены. Раньше он сидел здесь один — пил, читал, думал о делах. А сейчас наверху двое. Спали и доверяли ему.
Он вспомнил ту ночь. Снег, темнота, удар. Мог проехать мимо. Мог вызвать скорую и уехать. Мог сдать её в больницу и забыть. Не сделал. Почему — до сих пор не понимал.
Может, потому что она не просила и не требовала чего то. Просто хлеба попросила.
Или потому что устал от людей, которые смотрят на него, как на кошелёк.
Или просто потому, что мог помочь — и помог.
Матвей закрыл глаза. Впервые за много лет засыпал спокойно. Не в пустом доме. А там, где наверху кто-то есть.
Утром Матвей проснулся от плача. Тихого, негромкого — Вера требовала есть. Он лежал, слушая, как Светлана ходит по комнате, успокаивает, напевает что-то еле слышно.
Встал. Поднялся наверх. Дверь в детскую приоткрыта. Светлана сидела в кресле-качалке, кормила дочь. Увидела его, улыбнулась:
— Разбудили?
— Нормально.
Он прислонился к косяку. Смотрел. За окном рассветало. Снег перестал. Светлана качалась в кресле, баюкая Веру. И в этой картине было что-то до боли простое и правильное.
Матвей прожил пятьдесят три года. Заработал миллионы. Построил бизнес.
Был женат, разведен, одинок. Думал, что всё уже было — и ничего нового не будет. А оказалось — не было ничего. До этого утра.
— Матвей, — Светлана подняла глаза, — ты не пожалеешь?
— О чём?
— Что остановился тогда.
Он покачал головой:
— Нет. Не пожалею.
И это была правда. Самая чистая правда за всю его жизнь.
Вера заснула. Светлана осторожно положила её в кроватку, укрыла. Подошла к Матвею:
— Пойдём вниз. Я сделаю завтрак.
Они спустились на кухню. Светлана достала сковородку, яйца, хлеб. Матвей сидел за столом, смотрел, как она колдует у плиты. Раньше завтрак ему приносила экономка — молча, быстро, и уходила. А теперь — Светлана. Босиком, в домашнем халате, с растрепанными волосами.
— Знаешь, — сказала она, помешивая яйца, — я всю жизнь мечтала о своём доме. О тишине. О том, чтобы не бояться.
— И как?
— Получилось. Только не так, как думала.
Она поставила перед ним тарелку. Села напротив. Они ели молча. За окном занимался чистый зимний день. Снег искрился на солнце.
Матвей подумал: вот оно. То самое, что он искал всю жизнь, не зная, что ищет. Не любовь — пока. Не страсть — нет. Просто покой. Присутствие. Смысл.
Он спас её в ту ночь. Но, может, это она спасла его — от пустоты, от бессмысленности денег, от одиночества в огромном доме.
Они закончили завтрак. Светлана собрала посуду. Матвей встал, подошёл к окну. Смотрел на заснеженный сад, на дорогу, по которой привёз её сюда.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— За что?
— За то, что осталась.
Светлана подошла, встала рядом:
— Это мне спасибо говорить надо.
— Нет. Мне.
Наверху заплакала Вера. Светлана вздохнула:
— Пошла я к ней.
— Иди.
Она ушла. Матвей остался стоять у окна. Слушал, как она поднимается по лестнице, как открывается дверь, как затихает плач.
Дом ожил. Наполнился звуками, движением, смыслом. И это было лучше любых миллионов.
