— Тридцать семь и восемь! — Виталий смотрел на градусник так, будто тот показывал время до хлопка.
— Мам, ты слышишь? Это уже не шутки. Меня знобит.
В трубке молчали. Виталий знал эту тишину: сейчас Нина Петровна должна ахнуть, засуетиться и начать перечислять содержимое своей аптечки. А главное — сказать заветное: «Я уже вызываю такси».
— Ох, сынок, — голос матери звучал бодро, но как-то подозрительно ровно.
— Ну, сейчас сезон такой. Неприятный. Ты лежи, главное. Водичку пей.
Виталий сел на чужом, продавленном диване съемной «однушки». Спину тут же прострелило. За окном серел ноябрь, в квартире пахло старой пылью и чужими жизнями.
— Какую водичку, мам? — он повысил голос. К горлу подкатывала жалость к себе.
— У меня в глазах темнеет. Я встать не могу, чтобы чайник согреть. Приезжай, а? Мне бульон нужен. И вообще… нехорошо одному.
Он ждал. Он имел право ждать. Всю жизнь, стоило ему чихнуть, вокруг начинался хоровод. Сначала мама, потом Лена, потом снова мама на подстраховке. Женщины в его жизни всегда создавали вокруг него кокон безопасности.
Особенно сейчас. Ведь Лена… ну, когда она «показала свой истинный характер» и сменила замки, он остался совсем один. (Ссылка на эту предысторию в конце).
Зеркальный ответ
— Виталик, — мама вздохнула. В этом вздохе он услышал новые, неприятные нотки.
— Я бы рада, милый. Но ты посмотри, что на улице делается. Слякоть, ветер. А у меня самой давление с утра скачет. Сто сорок на девяносто. Если я сейчас по этой погоде поеду через весь город, я сама слягу. Кто тогда нам обоим поможет?
Виталий опешил.
— В смысле «не поеду»? Мам, я твой сын. Мне плохо.
— Так я и забочусь! — перебила она.
— Я не приеду, чтобы микробов не разносить. Ты же сам говорил, когда от Лены уезжал: главное — здоровье сберечь. Вот я и берегу. И твое, и свое.
Слова ударили больно. Это были его слова, сказанные неделю назад жене. Тогда они звучали логично и мудро. Сейчас они вернулись бумерангом и казались предательством.
— И что мне делать? — спросил он тихо.
— Отходить тут?
— Зачем сразу глупости говорить, — голос матери снова стал деловитым.
— Мы живем в двадцать первом веке, Виталик. Я тебе сейчас доставку закажу. Всё, что нужно. Продукты, фрукты, мед. Через полчаса у двери будет. Курьер позвонит — ты уж до двери доползи, открой.
— Доставку? — переспросил он, не веря ушам.
— Ты мне вместо себя пришлешь курьера?
— Я тебе пришлю заботу, сынок. Всё, давай, не трать силы на разговоры. Жди звонка.
Связь оборвалась. Виталий смотрел на погасший экран смартфона. Температура, кажется, ползла к тридцати восьми.
Мокрые носки и ожидание
Следующие двадцать минут тянулись бесконечно.
Виталий попытался встать. Голова действительно кружилась — то ли от жара, то ли от голода. Он побрел на кухню. В раковине стояла грязная кружка: он не мыл её со вчерашнего вечера.
«Лена бы помыла», — мелькнула предательская мысль.
Он тут же отогнал её. Лена — эгоистка. Сменила замки, выставила его вещи в коробках. Разве любящие женщины так поступают?
Он потянулся к пятилитровой бутылке с водой на полу. Руки дрожали, тяжелая бутыль выскользнула и гулко ударилась о линолеум. Вода плеснула на ноги, намочила носки.
— Черт! — взвыл он.
Стоял посреди чужой кухни, в мокрых носках, и смотрел на растекающуюся лужу. Тряпки не было. Точнее, он не знал, где она в этой квартире. Дома… в той квартире, тряпка всегда лежала под раковиной. А здесь?
Он не стал вытирать. Просто перешагнул через лужу и вернулся на диван. В этот момент он чувствовал себя маленьким, брошенным и невероятно несчастным.
Телефон пиликнул. Пересланное сообщение: «Списание 1200 р. Супермаркет». Следом пришло уведомление от службы доставки: «Курьер будет через 5 минут».
«Ты смотри, — с горечью подумал он.
— Мама не пожалела денег. Тысяча двести. Наверное, деликатесов набрала. Может, икра? Или тот дорогой балык, который я люблю?»
Эта мысль немного примирила его с действительностью. Всё-таки мама помнит его вкусы. Забота ведь не всегда предполагает сидение у постели. Можно и продуктами выразить любовь.
Посылка с сюрпризом
В дверь позвонили. Резко, требовательно.
Виталий, кряхтя и держась за стену, больше для драматизма, чем от реальной необходимости, — поплелся в прихожую.
На пороге стоял парень в желтой куртке. Он даже не поздоровался. Просто сунул Виталию в руки объемный пакет, ткнул пальцем в экран телефона для подписи и исчез, едва Виталий успел чиркнуть по стеклу.
Дверь закрылась. Пакет был тяжелым. Виталий принес его на кухню и поставил на стол, прямо рядом с грязной кружкой.
— Ну, что там мама прислала спасителю, — бормотал он, развязывая узел.
Сверху лежала пачка бумажных салфеток. Под ней — упаковка самых дешевых макарон. Банка меда — совсем маленькая, граммов на сто. И апельсины.
Много апельсинов.
Виталий достал один. Фрукт был бледно-оранжевым, с толстой, пористой шкурой, местами зеленоватой. «Социальный товар» — всплыло в голове название ценника из магазина у дома. Самые дешевые, кислые цитрусы. Их обычно берут только на сок, потому что жевать невозможно — одни пленки.
Он сунул руку глубже. Может, внизу что-то еще? Колбаса? Сыр? Курица для бульона?
Пальцы наткнулись на чек. И всё. Больше в пакете ничего не было.
Виталий сел на табуретку. Он смотрел на гору второсортных апельсинов и чувствовал, как внутри что-то обрывается.
Неделю назад он уходил от жены. Забирал из холодильника отборные лимоны и хороший мед. Он считал, что спасает свое драгоценное здоровье. Теперь мама, его главная надежда и опора, прислала ему «откуп».
«Я заказала тебе всё самое нужное», — звучал в ушах её голос.
Апельсины словно смеялись над ним своей пупырчатой кожей. Это была не забота. Это была галочка в списке дел. «Сын заболел — отправить продукты. Выполнено».
На дне пакета обнаружилась записка. Видимо, служба распечатала текст из комментария к заказу.
«Виталик, кушай витамины. Не болей. Мама».
Звонок последней надежды
Никакого супа. Никаких котлет. Никакого «я сейчас приеду, потерпи».
Тишина в квартире стала звенящей. В животе заурчало от голода. Варить макароны сил не было. Чистить эти дубовые апельсины — вообще не хотелось.
Он был один. Стерильно один в этом городе. С температурой тридцать семь и восемь, которая ощущалась как конец света.
Виталий медленно перевел взгляд на телефон.
В контактах было имя, которое он поклялся не набирать первым. Гордость. Ущемленное самолюбие. Обида за смененные замки.
Но сейчас, глядя на дешевые апельсины, он вдруг понял простую вещь: гордость не сварит бульон. И мама не сварит. Мама «бережет себя».
Палец завис над именем «Лена».
«Если позвоню, я проиграл, — подумал он.
— Она будет смеяться. Или пошлет. Но если не позвоню…»
Он нажал на вызов.
Холодный душ
Гудки шли долго. Виталий уже хотел сбросить. Ну правда, унижаться тоже надо в меру, — когда в трубке щелкнуло.
— Да. — Голос Лены был ровным.
Не сонным, не встревоженным, не злым. Просто «Да». Так отвечают курьеру, который перепутал подъезд, или сотруднику банка с очередным кредитным предложением.
Виталий набрал воздуха в грудь. Он постарался, чтобы этот вздох прозвучал как можно более хрипло и страдальчески.
— Лен… это я.
— Я вижу номер, Виталий. Что случилось?
— Мне плохо, Лен. Правдо плохо. Тридцать восемь почти. Меня трясет всего. Я тут… один. В этой халупе.
Он замолчал, оставляя ей пространство для маневра. Сейчас она должна была спросить: «Где болит?», «Ты ел?», «Может, мне приехать?». Это был привычный сценарий их брака: он подает сигнал бедствия, она включает режим спасателя.
Но сценарий сбоил.
— Ты вызвал врача? — спросил её голос. Сухо. Будто она читала инструкцию к тонометру.
— Какого врача?! — он почти обиделся.
— Я встать не могу! Мне просто нужно… ну, чаю горячего. Бульона. И чтобы кто-то рядом был. Страшно же.
— Виталий, — она вздохнула. В этом вздохе не было сочувствия, только усталость.
— Ты сейчас находишься по месту своей прописки? Или на съемной? Если на съемной, вызывай платную скорую, они приедут.
— Ты что, издеваешься? — прошептал он.
— Я тебе говорю — мне плохо, а ты про платную скорую? Лен, мы двадцать пять лет прожили! Неужели тебе плевать?
— Не плевать, — спокойно ответила она.
— Поэтому я тебе даю хороший совет. Ты взрослый мужчина, Витя. У тебя есть руки, телефон и деньги. Ты справишься.
Зеркало с доставкой на дом
Виталий почувствовал, как обида закипает в горле, перекрывая даже жар.
— Я к маме не поехал, чтобы ей не передалось! — выкрикнул он свой последний козырь.
— Я о ней подумал! А она… она мне апельсины прислала! Курьером!
— Ну вот видишь, — в голосе жены проскользнуло что-то похожее на горькую усмешку.
— Мама о тебе позаботилась. Как смогла. Как посчитала удобным для себя. Тебе это не нравится?
— Причем тут «нравится»?! Я помощи просил! Живой!
— Вить, — Лена перебила его, и её тон стал жестче, как наждачная бумага.
— А ты помнишь прошлый вторник? Я просила воды. Просто стакан воды. А ты собрал сумку и забрал лимоны. Ты выбрал «беречь себя». Твоя мама сегодня выбрала то же самое. Почему ты удивляешься? Вы с ней одной крови.
У Виталия замерло дыхание. Он хотел возразить, сказать, что это другое, что он добытчик, что у него проекты…
— Вызови врача, Виталий, — сказала Лена, ставя точку.
— И маме позвони, поблагодари за апельсины. Она старенькая, ей нужно знать, что подарок дошел. Выздоравливай.
Экран погас.
Кислый вкус правды
Виталий сидел на табуретке и сжимал онемевшими пальцами телефон. Тишина в квартире стала плотной, как вата. Никто не перезвонил. Никто не прибежал, громко топая по лестнице, ради спасения его от температуры тридцать семь и восемь.
В животе снова предательски заурчало. Организм, несмотря на драму, требовал калорий.
Взгляд уперся в желтый пакет из доставки.
— Ладно, — сказал он в пустоту.
— Ладно.
Он потянул к себе ближайший апельсин. Тот был твердым, как бейсбольный мяч. Виталий попытался поддеть кожуру ногтем, но та не поддавалась. Пришлось взять нож. Тупой, с зазубринами нож, который нашелся в ящике съемной квартиры.
Он кромсал толстую, пористую шкуру. Сок брызнул в разные стороны и попал на заусенец. Палец обожгло резкой, щиплющей болью.
— Ай! — он сунул палец в рот, чувствуя на языке кислый, химический вкус недозрелого цитруса.
Очищенный апельсин выглядел жалко: сухие дольки, покрытые белыми лохмотьями, которые невозможно счистить до конца. Виталий отломил одну, сунул в рот.
Жесткая пленка. Сухая мякоть. Кислота, от которой сводит скулы.
Он жевал, и с каждым движением челюстей к нему приходило странное, холодное понимание.
Вот это — вкус его любви.
Той самой любви, которую он давал Лене все эти годы. Любви «по остаточному принципу». Удобной. Дистанционной.
Когда Лене нужна была помощь с ремонтом маминой дачи — он давал денег на рабочих, но сам не ехал: то спина болела, то дела держали. Когда она лежала с простудой — он уезжал, чтобы «не терять трудоспособность».
Он был как этот курьер. Привез пакет, поставил у двери, ушел. Галочка поставлена.
А теперь, когда ему самому понадобилось тепло, жизнь вернула ему его же посылку. В виде маминой «заботы». В виде Лениного «вызови врача».
Одиночество — это выбор
Он выплюнул жесткую пленку на ладонь. Есть это было невозможно.
Макароны варить не хотелось. Мед без чая был приторным.
Виталий встал, шаркая ногами, дошел до дивана и лег лицом к стене. Его знобило, но теперь он точно знал: это не от простуды. Это от холода, который идет изнутри.
Рядом, на тумбочке, лежали два комплекта ключей. Один — от этой временной норы. Второй — от квартиры мамы, который она дала ему «на всякий случай», но которым он так и не воспользовался сегодня, потому что ждал приглашения.
Ключа от дома, где пахло пирогами и где кто-то поправлял ему одеяло, у него больше не было. И, судя по голосу Лены, дубликат ему никто не сделает.
Он натянул на себя колючий казенный плед с головой.
Впервые в жизни Виталий понял: одиночество — это не когда никого нет дома. Одиночество — это когда ты годами выбираешь только себя, а потом удивляешься, что в трудную минуту рядом с тобой остался только ты сам.
И пакет кислых апельсинов.
