В тот день у меня даже тесто не поднялось, будто чувствовало беду. А беда пришла на высоких каблуках, в леопардовом пальто и с тремя баулами, набитыми не иначе как столичной спесью. Я думала, мы с мужем наконец-то заживем спокойно, выплатив последний кредит за пристройку, но у родни были совсем другие планы на наши квадратные метры и мою нервную систему.
***
— Галка! А ну отворяй, у меня ноготь сломан, я задвижку не подцеплю!
Я чуть половником не поперхнулась. Стою у плиты, борщ довариваю, никого не трогаю, а тут — нате вам. Голос этот противный, визгливый, ни с чем не спутаешь. Зойка. Сестрица мужа моего ненаглядного, Вити. Пять лет носа не казала, как укатила в город за «красивой жизнью», так и забыла, как калитка в родительском доме скрипит. А тут — здрасьте, приехали.
Выхожу на крыльцо, руки в свекле, фартук набок. Стоит. Красная помада, на голове начес — ворона гнездо свила и яйца отложила, пальто «под леопарда», а снизу — грязища деревенская на сапогах.
— Чего застыла, как памятник нерукотворный? — орет она, пиная калитку ногой. — Помогай давай! Видишь, я с поклажей.
— А я тебя звала? — спрашиваю тихо, но так, что соседский пес Тузик в будку залез. — Мы гостей не ждали, Зоя Павловна. У нас карантин. От наглости.
— Ой, не начинай, а? — она втискивается во двор, сшибая сумкой ведро с водой. — Я к брату приехала. И в дом родной. Имею право. Тут, между прочим, доля матери моей, а значит — и моя.
— Мать ваша, Царствие ей Небесное, дом на Витьку переписала еще десять лет назад, когда ты ухаживать за ней отказалась, — напоминаю я, скрестив руки на груди. — Забыла? Или память в городе отшибло вместе с совестью?
— Ты мне юридические тонкости не тычь! — взвизгнула Зойка, бросая сумки прямо в грязь. — Витька! Витя! Выходи, твоя грымза меня на порог не пускает!
Витя вышел. Спина сутулая, глаза бегают. Он у меня мужик неплохой, рукастый, но как сестрицу видит или про мать покойную (а особенно про живую тещу, мою маму) слышит — всё, кисель вместо позвоночника.
— Ой, Зоенька… А ты какими судьбами? — заблеял он.
— Жить я приехала, Витюша. Жить! Устала я от суеты этой, от поклонников, от бизнеса. Решила к корням вернуться. Неси чемоданы в большую комнату, я с дороги ванну принять хочу. С пеной!
Я посмотрела на Витю. Витя посмотрел на свои тапки.
— В большую комнату? — переспросил он. — Так там мы с Галей…
— Ну вот и переедете в пристройку. Вы же там ремонт сделали? Вот и отлично. Всё, хватит болтать. Галка, тащи чай. И смотри, чтоб не в пакетиках, я эту пыль не пью!
***
Вечер прошел, как в тумане. В красном, яростном тумане. Зойка заняла нашу спальню, выставив мои цветы в коридор («Аллергия у меня на твою герань, воняет клопами!»). Ванную она заняла на два часа, вылила половину моего шампуня и оставила на зеркале жирный отпечаток поцелуя.
Сидим на кухне. Она в моем халате — на ней не сходится, пузо торчит, но ей хоть бы хны. Жрет котлету, чавкает, как полковая лошадь.
— Суховаты котлетки, Галка. Мяса жалеешь? Или хлеба переложила? В городе так не готовят. Там сейчас всё на пару, всё «органик».
— Так чего ж ты там своим «органиком» не давишься? — спрашиваю, наливая себе валерьянку вместо чая. — Чего в нашу глушь приперлась?
— Ой, завидуй молча. Я, может, душу лечить приехала. У меня драма личная. Олигарх один… ну, почти олигарх, у него сеть шаурмичных… В общем, не сошлись характерами. Он меня ревновал страшно. К каждому столбу! Я птица вольная, мне клетка золотая не нужна.
— Ага, — киваю. — И поэтому ты приехала к брату на шею, в «клетушку деревянную»? Денег-то хоть привезла? Или опять «Витюша, дай на сигареты»?
Зойка аж поперхнулась.
— Ты как со мной разговариваешь? Я гостья! И вообще, я тут временно. Отдохну месяц-другой, нервы восстановлю и уеду. А пока, Витя, завтра с утра сгоняй в район, мне йогуртов купи. Обезжиренных. И авокадо.
— Чего? — Витя чуть вилкой в глаз себе не ткнул.
— Авокадо! Фрукт такой, темнота. Коже полезно. Галка, тебе тоже не помешало бы, а то морщин — как на кирзовом сапоге.
Я встала. Медленно так. Взяла сковородку. Грязную, тяжелую, чугунную.
— Зоя, — говорю ласково. — Если ты сейчас не заткнешься, я тебе пилинг сделаю. Чугунный. Прямо здесь.
Зойка взвизгнула и за Витю спряталась.
— Психопатка! Витя, ты видишь? Она меня убить хочет! Родную кровь твою!
— Галя, ну зачем ты так… — промямлил муж. — Ну, пусть поживет… Места же много…
— Места много, Витя, в степи. А у меня кухня одна. И хозяйка на ней одна. И это не она.
***
Три дня. Три дня я терпела. Я терпела её трусы, развешанные на батареях в гостиной. Терпела её ночные походы к холодильнику (пропала палка колбасы и банка шпрот, которые я на Новый год берегла). Терпела её бесконечные разговоры по телефону: «Да, Люськ, деревня глухая… Брат? Ой, брат постарел, а жена у него — вообще тумба, ни вкуса, ни стиля».
Но в среду грянул гром.
Я пришла с работы (я на почте работаю, смена тяжелая была, пенсию разносила), а дома — дым коромыслом. В прямом смысле. Воняет горелым пластиком.
Вбегаю на кухню — Зойка стоит, глаза по пять копеек, а в микроволновке что-то черное и пузырится.
— Я только разогреть хотела… — лепечет.
— Что разогреть?! В фольге?! Курицу в фольге?!
— Ну я думала, так быстрее…
Микроволновке хана. Моей любимой, с грилем, которую мне коллектив на юбилей дарил.
Но это было полбеды. Захожу в зал — а там… Моя ваза. Хрустальная. Бабушкина. Лежит осколками на полу.
— Это кошка! — кричит Зойка из кухни. — Это ваша Мурка хвостом махнула!
— Мурка на улице с утра! — рявкнула я. — Собирай манатки.
— Что?!
— Собирай. Вещи. И вали. К олигарху, к черту лысому, под мост — мне плевать. Чтоб духу твоего здесь через час не было.
— Витя!!! — заорала она ультразвуком.
Витя прибежал из гаража, руки в масле.
— Что случилось? Пожар?
— Пожар, Витя. В борделе. Твоя сестра спалила микроволновку и разбила бабушкину вазу. Или она уезжает сейчас, или я подаю на развод и делю дом. Пополам. И мою половину продаю цыганам. Понял?
Витя побелел. Он знал, что я слов на ветер не бросаю.
***
Зойка поняла, что пахнет жареным. Она заперлась в спальне и, судя по звукам, начала рыться в сумках. Но не чтобы уехать.
Через час в дверь постучали.
На пороге стояла свекровь моей соседки, баба Нюра, главная сплетница улицы, и… участковый.
— Вот! — Зойка выскочила из комнаты, театрально прижимая платок к глазу. — Вот, товарищ лейтенант! Она меня била! Сковородкой грозила! Выгоняет на мороз законную наследницу!
Участковый, молодой парень Сережа, которого я еще с пеленок знаю, мялся и краснел.
— Теть Галь, ну вы чего… Заявление вот поступило… О самоуправстве и угрозе убийством.
— Сережа, ты дурак? — спросила я устало. — Какое убийство? Если б я хотела, я б её еще в понедельник прикопала под яблоней, никто б и не заметил.
— Фиксируйте! — визжала Зойка. — Она призналась! У неё умысел! Я требую экспертизу! У меня стресс, у меня давление!
— У тебя совесть есть? — спросил Витя. Впервые за неделю голос подал. Тихо так спросил, но весомо.
Все замолчали.
— Ты, Зоя, микроволновку сожгла? Сожгла. Вазу разбила? Разбила. Галю оскорбляла? Я слышал.
— Ты… ты на чьей стороне?! — ахнула сестра. — Родной брат! Предатель! Подкаблучник!
— Я на стороне справедливости, — буркнул Витя и, посмотрев на меня (я аж загордилась в тот момент), добавил: — И на стороне жены. Она тут хозяйка. А ты, Зоя, и правда… загостилась.
***
Участковый ушел, махнув рукой («Сами разбирайтесь, семейные дрязги»). Зойка сидела надутая, как индюк. Уезжать она отказывалась наотрез: «Ночь на дворе, автобусы не ходят!».
Ладно. Ночь перекантуемся. Я закрыла дверь в спальню на ключ (свою спальню, которую она оккупировала, я отвоевала обратно, выкинув её шмотки в зал на диван).
Утром просыпаюсь от странного звука. Кто-то скребется. Выхожу — Зойка у телефона стационарного стоит (мобильный у неё, видимо, сел или деньги кончились). Шепчет:
— Да, Котик… Ну не могу я сейчас… Да, я найду… Сколько? Двести тысяч? Котик, ну где я в этой дыре возьму… Да поняла я, поняла… Не надо коллекторов, я все решу…
Ага. Вот оно что. «Олигарх». «Надоело».
Я кашлянула. Зойка подпрыгнула и трубку выронила.
— Двести тысяч, значит? — спрашиваю. — Котик требует? Или коллекторы?
Она вдруг сдулась. Вся спесь слетела, как шелуха с лука. Плечи опустились, лицо постарело лет на десять.
— Галя… — голос дрожит. — Галь, спасай. Убьют ведь. Я кредит взяла… На бизнес. Прогорела. Они меня из квартиры съемной выгнали, сказали — если через неделю не отдам, найдут и…
— И ты приехала сюда, чтобы что? Чтобы мы за тебя долги отдавали? Или чтобы Витьку развести на продажу дома?
Она молчала. Слезы текли по пудре, оставляя грязные дорожки.
— Я думала… Вы же богатые… Пристройку сделали… Может, есть заначка? Я отдам! Честно! Я устроюсь… продавщицей пойду…
— Богатые… — я горько усмехнулась. — Мы пять лет на всем экономили. Я в одном пуховике три зимы ходила. Витька курить бросил, чтоб деньги не тратить. А ты… «Олигархша».
***
Разбудили Витю. Сели за стол. Зойка ревет, носом шмыгает. Витя сидит, голову руками обхватил.
— Двести штук… — шепчет. — Это ж нам трактор продать надо. И корову. И машину мою.
— Не дам, — отрезала я. — Машину не дам. Она тебя кормит. Трактор нужен огород пахать. Корова — это молоко.
— Галя! Она же сестра! — Витя поднял на меня глаза, полные боли. — Убьют ведь дуру.
— Пусть убивают, — сказала я спокойно. — Может, поумнеет. На том свете.
Зойка завыла в голос.
— Галка, не будь зверем! — взмолился муж. — Давай в долг возьмем? У кума? Я отработаю…
Я смотрела на них. На мужа, который готов последнюю рубаху снять ради этой паразитки. На золовку, которая всю жизнь только брала и требовала.
— Значит так, — сказала я, хлопнув ладонью по столу. — Денег я дам. Есть у меня «гробовые», на книжке лежат. Как раз двести.
Зойка бросилась мне в ноги:
— Галечка! Золотая моя! Век молиться буду!
— Встань! Не позорься. Но условие одно.
— Какое? Любое!
— Ты пишешь отказную. Нотариальную. От своей доли в этом доме. Навсегда. Чтоб ни духу твоего, ни претензий я больше не слышала. И уезжаешь. Прямо сегодня. Деньги я переведу «Котику» твоему сама, на карту. Тебе в руки ни копейки не дам.
Зойка замерла. Глазки забегали. Жалко долю-то. Это ж недвижимость.
— А… а жить мне где?
— А это меня не волнует. Снимай комнату в общаге, иди полы мыть, ногти пилить. Ты взрослая баба. Выбор у тебя простой: или с долей, но с коллекторами в лесу, или без доли, но живая. Решай.
***
К нотариусу мы поехали через час. Витя молчал всю дорогу. Зойка сидела сзади, тихонько всхлипывала, но бумагу подписала. Деньги я перевела.
На вокзале я ей даже пирожков в дорогу купила. С капустой.
— Прощай, Зоя, — сказала я сухо. — Не поминай лихом. И помни: еще раз заявишься без приглашения — спущу собак. Буквально.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Злости уже не было. Была какая-то тоскливая пустота.
— Жесткая ты, Галька. Как подошва.
— Жизнь такая, Зоя. Мягкие только в пирожках хороши, а в жизни их едят первыми.
Поезд тронулся. Мы с Витей остались на перроне.
Он обнял меня за плечи. Тяжело так вздохнул.
— Спасибо тебе, Галь.
— За что? Что сестру твою без наследства оставила?
— Что меня, дурака, не бросила. И что проблему решила. Я бы не смог. Я бы всё отдал, и сами бы по миру пошли.
Я прижалась к его плечу. Пахло от него мазутом и родным домом.
— Поехали домой, Вить. Мне еще новую вазу покупать. И пол на кухне перемывать после твоей «аристократии».
Вечером мы пили чай. Из обычных кружек, без авокадо. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. И только тогда я заплакала. Тихо так, чтоб Витя не видел. Жалко мне было тех денег? Жалко. Жалко Зойку? Немного. Но себя мне было жальче всех. Потому что опять я всё разрулила, опять я баба-мужик, опять я сильная.
А так иногда хочется быть слабой. Надеть леопардовое пальто, топнуть ножкой и сказать: «Хочу авокадо!». Но кто ж тогда борщ сварит?
Галя — она спасительница или все-таки хищница? Ведь по факту она за смешные 200 тысяч отжала у золовки законную долю в родительском доме, воспользовавшись ее страхом и безвыходным положением. Это «справедливость» или циничный бизнес на крови под маской помощи?
